Я часто вспоминал Розу. Я хорошо помнил ее лицо, и все же оно становилось с каждым годом все более смутным, как будто я видел его сквозь туман. А тем временем на мир обрушились новые беды и испытания. Обрушились они и на наше село. Началась новая война, на этот раз уже не Балканская, а мировая, охватившая множество стран. Но для нас это было все то же, давнее, надоевшее всем бедствие.
— С кем мы будем воевать в этот раз?
— С мадьярами.
— А еще с кем?
— С немцами.
— А еще с кем?
— С болгарами.
— И это все?
— Нет, еще и с турками.
— Господи, вот так напасть.
От города Турну нас отделяла одна почтовая станция. А от Турну до Дуная было совсем близко — километра три-четыре, не больше. За Дунаем простиралась Болгария. Как раз напротив Турну стоял старинный болгарский город Никополе. Давным-давно город Турну назывался Маленьким Никополе.
— Наша артиллерия обстреливает болгар?
— У нас нет артиллерии на Дунае.
— А почему же оттуда доносится пушечная пальба?
— По Дунаю плавают военные корабли. На них есть пушки. Наверно, они теперь обстреливают Турну.
Жители Омиды собирались в кабачке или выходили на дорогу и без конца обсуждали военные и политические новости. Но иногда они внезапно смолкали и молчали долго, упорно, хмуро. Это случалось всякий раз, когда поблизости возникала фигура сержанта Никулае Миелуша, начальника жандармского отделения Омиды. Шеф жандармского поста — так называли его официально.
Из страха перед пушками военных кораблей многие жители Турну покинули город и переехали в глубь района, в деревни, недосягаемые для вражеской артиллерии. Кое-кто из беженцев добрался и до нашего села. Власти заботились о них, и на крестьян Омиды обрушились новые распоряжения:
— Приготовьте комнаты для эвакуированных!
— А куда нам самим деваться?
— Перебирайтесь в сени, в сараи.
— Но у нас нет лишних кроватей.
— Спите на полу.
— Как свиньи?
— Идет война. Теперь никто не должен думать об удобствах…
Если вы не жили в те годы в узкой и бедной долине нашей болтливой речки Калмацуи, вы и понятия не имеете о том, как велика была власть жандармского шефа.
И вот однажды среди беженцев из Турну оказалась семья Абрама Калеба. Она прибыла на повозке и подъехала прямо к тому дому, в котором когда-то жила. Старая хозяйка — Папелка — встретила их хорошо. Она ведь знала эту семью и понимала, что лучше приютить в своем доме знакомых, порядочных людей, чем дожидаться, пока жандарм вселит ей каких-то чужих, неизвестных горожан.
— А где же ваши старшие дочери, Ася?
— И Марта и Марина уже вышли замуж.
— Мужья у них хорошие?
— Слава богу, жаловаться не приходится.
Выросла Лия. Выросла Роза. Но и я вырос…
— Здравствуйте, мадам Ася.
— Здравствуй, Курносый.
— Меня кличут Зубастый. Если уж вы не хотите называть меня по имени, зовите меня Зубастый… Или Лохматый-Зубастый, как звал меня господин Калеб.
Я был теперь долговязым, худым, веснушчатым подростком с большим кадыком и выпирающими наружу ключицами, уже успевшим пожить в городе и немного пообтесаться. В душе я все еще чувствовал себя напряженно, неуверенно, но моя прирожденная дикость возвращалась ко мне, только когда меня кто-нибудь обижал.
— Надеюсь, Курносый-Зубастый, теперь ты уже не станешь водить мою дочку в лес или в рощу…
— Почему?
— Потому что вы уже выросли. Я бы не хотела, чтобы о вас стали сплетничать. Девушке, о которой сплетничают, труднее выйти замуж.
Роза, стоявшая рядом и слышавшая этот разговор, покраснела:
— Мама…
— Молчи, Роза… Я знаю, что говорю. Я обязана тебя оберегать, а то, чего доброго, этот парень быстро наградит тебя животом.
Абрам Калеб, который тоже слушал этот разговор, засмеялся:
— Удивляюсь я тебе, Ася. Неужели ты не знаешь, что девушку нельзя уберечь, даже если сторожить ее с ружьем? А тем более не помогут советы. Пусть гуляет с парнем. Ты же не хочешь сделать ее монашкой?
— Не говори глупостей, Абрам!
В ту осень, в первую военную осень, которая была долгой и теплой, с голубым небом и ласковым ветром, я не раз уводил Розу в лес и в рощу. Мы шли рядом по просекам между деревьями, листья которых были того же цвета, что и волосы Розы. Иногда нас заставала ночь, и мы возвращались домой, когда было уже совсем темно. Во время этих прогулок я продолжал учить Розу различать деревья, цветы, звезды, травы, птиц…
Ни одно дерево не похоже на другое дерево. Ни одна птица не похожа на другую птицу. Ни один человек не похож на другого человека. И нет на свете даже двух одинаковых травинок.
— А звезды?
— И звезды разные. Ни одна звезда не похожа на другую, соседнюю.
— Там Козерог?
— Да…
— А там?
— Кассиопея… А там Большая Медведица…
— Да, ты… Но ты… вот ты…
— Что я?
— Почему ты меня не целуешь, Курносый-Зубастый? Разве я тебе не нравлюсь?
— Ты мне нравишься, Роза. Ты мне очень нравишься.
— Почему же ты меня не целуешь?
— Не знаю, Роза. Я никогда еще никого не целовал.
— Я тебе не верю, Курносый-Зубастый. Совсем не верю.
