— Это правда, — мрачно согласился Косымбеску, но тут же добавил: — Впрочем, ничего не известно. Все еще может обернуться иначе. Во всяком случае, лет через десять-пятнадцать дело примет другой оборот. Подрастут наши сыновья. И мы уж позаботимся, чтобы они вам отомстили… Можете в этом не сомневаться, они вас уничтожат.
Гынжи, хоть и слышали наш разговор, не проявили к нему никакого интереса. Разумеется, они не знали всего, что знал я. Но им и не нужно было никаких новых доказательств, чтобы считать Калистрата Грэмаду бандитом. Им вполне хватало того, что они о нем знали.
Гынжи снова оседлали своих лошадей и приказали пленникам идти вперед. Босоанка и отец Грэмада послушно зашагали по шоссе. Ветер тревожно шуршал в сухих бурьянах и жнивье. Мы ехали теперь ветру навстречу. Мы возвращались в Телиу. В уездный город Телиу.
Один из Гынжей, молодой, светлоглазый, русоволосый, нагнал меня и спросил:
— Как мыслите, товарищ кандидат, не пора ли намять им бока?
— Зачем?
— Просто так. Чтоб запомнили сегодняшний день.
— Нет, я против.
Гынж пришпорил своего коня и удалился, бормоча что-то себе под нос. Боюсь, это были ругательства в мой адрес. И может быть, я их заслужил…
Всю дорогу до города в моей душе неустанно бурлили хлынувшие на меня воспоминания. Всю дорогу я пытался разобраться в них и привести их в порядок.
С инженером Мареем Косымбеску, шагавшим теперь со связанными руками по грязному шоссе, меня познакомил много лет назад в Бухаресте философ Балбус Миерла. Состоялось это знакомство в знаменитом заведении, где в те годы можно было встретить великое множество известных политиканов, дельцов, писателей, журналистов, — в бухарестском кафе «Корсо».
Прекрасна — и особенно в тот год — была бухарестская осень. Прекрасны первые осенние дни, когда жара спадает, листья каштанов на шоссе Киселева начинают покрываться медью, и солнце садится в нежном золотистом мареве. В такие дни над столицей стоит высокое прозрачно-голубое небо, а ветер, приходящий издалека, несет с собой запахи полей и лесов.
На перекрестке двух центральных улиц я услышал нежный и звучный голос:
— Порумбиелу!.. Кукуруза!..
Разносчица-цыганка смуглолица, почти черна. Кукурузные початки, которые лежат в ее лохани, желты, золотисты. Молодая кукуруза нежна и горяча. И разносчица-цыганка нежна и горяча… Она ведь тоже родилась и выросла на этой горячей и черной земле…
То, о чем я хочу сейчас рассказать, случилось однажды утром, в один из последних августовских дней. Проходя по Каля Викторией, я повстречался с Балбусом Миерлой. Он схватил меня за пуговицу пиджака, что делал каждый раз, встречая меня на улице. В те годы Балбус был еще молодым человеком, крепким, высоким, с крупной головой и худым лицом, на котором особенно выделялись невероятно тонкие губы. Из-за них рот Балбуса Миерлы казался рыбьим, а его маленькие глазки я бы сравнил с глазами белки, если бы у белок бывали зеленые глазки.
Схватив меня за пуговицу, Балбус дружелюбно сказал:
— Зайдем в «Корсо», выпьем пива!
— Но ведь сейчас очень рано, — возразил я. — И десяти еще нет… Начинать день с пива? Нет, господин философ, это не годится. Я согласен пойти в «Корсо», если мы будем пить не пиво, а кофе…
По дороге в кафе, когда мы поравнялись с королевским дворцом, я вдруг с удивлением увидел в одном из окон человека в полосатой пижаме. Держась за портьеру, он обозревал улицу. Я узнал короля. Балбус Миерла тоже его узнал и спросил:
— Видел?
— Да…
— Ох, и хочется же ему выйти из дворца! Дорого бы он заплатил за право прогуляться по Каля Викторией, как простой смертный. А потом зайти, как мы с тобой, в «Корсо» и заказать себе чашечку черного кофе…
— Думаю, что, если б ему уж так хотелось, он бы это сделал…
— О, нет! Хоть он и король, но этого он себе позволить не может.
— Почему? Все-таки он король. Он хозяин страны. И может делать все, что ему захочется.
— Нет. Он боится! Страх сидит у него в печенке.
— Чепуха! — сказал я. — Кого ему бояться?
— Не притворяйся дураком, — рассердился Балбус Миерла. — Как будто ты и сам не знаешь! Король боится наших ребят. Он дрожит при одном упоминании о легионерах…
— Вот как, господин философ! Ты уже якшаешься с легионерами? Я знал о твоих связях с либералами, царанистами, гогокузистами и, кажется, даже с радикалами…
Он самодовольно усмехнулся и ответил:
— Дела давно минувших дней. Я порвал со всеми этими мошенниками.
Он снова ухватился рукой за мою бедную пуговицу, а другой постучал себя в грудь.
— Знаешь ли ты, что у меня вот здесь?
— Сердце… Что же еще?
— Сердце — оно в груди… А вот здесь, в кармане… Как, по-твоему, что у меня в кармане?
— Бумажник, наверно. А в нем деньги. Или любовные письма…
— Любовные письма? — изумился Балбус — Да ты спятил! Любовь никогда меня не интересовала…
— Ты же еще не старик.
— Да, я молод. Но мною всегда владела одна-единственная страсть: политика!
