— А что в этом удивительного? — спросил я. — Ей, наверное, нравятся немецкие музеи. Они и мне нравятся. Но с тех пор, как Гитлер пришел к власти, я все же не могу решиться на новую поездку. Хотя и скучаю по Мюнхену и особенно по Нюрнбергу…
Балбус Миерла посмотрел на меня с выражением искреннего сожаления:
— Ты не можешь решиться на новую поездку? Думаешь, твоего решения было бы достаточно? Неужели ты не понимаешь, что наши осведомители подробно сообщают куда надо о всех твоих действиях? Немецкой визы тебе не видать! Можешь мне в этом поверить — я знаю, что говорю… А что касается Лилики Пап, то она ездит в Германию вовсе не из-за музеев, а ради Гитлера. У нее большие связи, и она получает пригласительные билеты на все важные митинги и собрания национал-социалистов. И не простые входные билеты, а пропуска, дающие право сидеть в первых рядах. Она слышала выступления Геринга, Геббельса, Гесса. Но не это главное. Она ходит на эти собрания только ради Гитлера. Я открою тебе страшный секрет. Слушай. Эта уже не молодая девушка, эта девственница, которая никогда не знала мужчин, слушая выступления фюрера, приходит в такой восторг, в такое возбуждение, что… ну как бы тебе сказать… В эти минуты она чувствует себя так, как будто переспала с молодым и сильным мужчиной…
Я сказал:
— Отведите ее к врачу. Хотя она и святая, но не мешало бы ей побывать у психиатра.
Балбус Миерла посмотрел на меня с таким выражением, как будто хотел сказать: «Ты безнадежен! Мне очень жаль, но я ничем тебе помочь не могу». Вслух он произнес:
— Ты ничего не понял. Лилика Пап счастлива. Даже голос фюрера доставляет ей острое наслаждение. — Он сделал паузу и добавил с некоторым смущением: — В сущности, мы все влюблены в этого педераста…
Мы вошли в кафе и сели за свободный столик. В этот час еще можно было найти свободные места. Не успел официант взять заказ, как к нам подошел Миту Елиан. На меня он даже не посмотрел, зато с какой приветливой почтительностью поздоровался он с Балбусом Миерлой:
— Салют философу! Я счастлив тебя видеть! Салют!
— Салют, Миту. Салют…
Журналист Миту Елиан этим, однако, не ограничился и, даже не спросив разрешения, уселся за наш столик. Балбус Миерла тепло пожал ему руку. Можно было подумать, что встретились два старых приятеля. Я не удержался и сказал философу:
— Несчастный! Что ты делаешь? Мало тебе, что сидишь за одним столиком со мной, оказывается, ты еще дружишь с Миту Елианом? Похоже на то, что вы закадычные друзья. Но ведь Елиан…
Философ не дал мне закончить.
— Да, знаю, знаю, — сказал он. — Отлично знаю, что Миту Елиан — еврей. Однако он не такой еврей, как все остальные. Миту Елиан хороший еврей. Когда мы придем к власти, мы пощадим его и даже дадим ему возможность зарабатывать себе на хлеб. Мы его любим. Его любит и уважает даже профессор Ницэ…
— Вот как! Если профессор Ницэ его любит, дело принимает совсем другой оборот: ведь профессор Ницэ имеет право выдавать индульгенции, как римский папа.
Балбус и Миту рассмеялись. Когда человек молод, его ничего не стоит рассмешить. Чем человек старше, тем реже он смеется.
Кафе все больше заполнялось. Официанты носились между столиками и еле успевали принимать заказы. Хозяева заведения — фамилия одного из них была Финкельштейн, и он удивительно походил на поэта Иона Минулеску, другой, Хаймович, был длинный узкогрудый человек с глубокими и скорбными глазами — расхаживали между столиками и расточали улыбки знакомым и незнакомым клиентам:
— Вас уже обслужили, мадам?
— У вас приняли заказ, мосье?
— Что вам угодно, мадемуазель?
Кафе «Корсо» не страдало отсутствием клиентов ни днем, ни ночью. Здесь можно было встретить самых разных людей: дельцов и мошенников, ведущих роскошную жизнь за счет темных торговых махинаций; генералов в отставке, бывших судей и прокуроров, давно вышедших на пенсию; писателей, годами ищущих темы для своих произведений на дне кофейных чашек; журналистов, вечно гоняющихся за сенсациями, важных дам уже не первой молодости и молоденьких барышень в цвете лет, юных красавцев, живущих на содержании пожилых дам, маклеров и посредников, бывших попов, банкротов — всех не перечислишь…
Увлекшись разговором, я забыл, что еще не видел утренних газет. А впрочем, что интересного я мог в них обнаружить? Зарубежные новости — одни и те же, вечно одни и те же, сводящиеся к тому, что мир идет к войне… Война… Она уже шла в Испании… Шла в Китае. Кровавые стычки, мятежи, военные перевороты, забастовки, подавляемые оружием, происходили и на других континентах. Кровавых событий было так много, что мы потеряли им счет. В газетах столько писали о войне, что многие читатели уже не хотели о ней даже слышать. Они были уверены, что все обойдется одними разговорами, новой мировой войны не будет… Какие еще новости мог бы я прочитать в газетах? Убийство на улице Стикларь. Новые любовные похождения знаменитой кокотки Арабелы Кырну. Подобные известия меня не интересовали. Я давно уже перестал быть газетным репортером.
