Хотя, как я уже сказал, было еще довольно рано, но из корчмы Трипковича уже выходили подвыпившие господа. Один из них — хорошо одетый, в черном сюртуке, в котелке, с тростью в руках — споткнулся и растянулся на тротуаре. Ничуть не смутившись, он удобно уселся на асфальте, и тут вдруг он увидел короля, который все еще стоял у окна. Пьяный узнал его и закричал на всю улицу:
— Смотрите — Губастый! Он самый! Выглядывает в окно! Губастый!
Несколько прохожих остановились и тоже стали смотреть в дворцовые окна, но они уже ничего не увидели, король исчез за портьерой. А пьяный, рассевшийся на тротуаре, продолжал орать:
— Всю ночь Губастый выпивал в нашей компании! Выпивка что надо! С девчонками… Девчонки — первый сорт… А теперь он снова строит из себя короля…
Два господина подошли к пьяному и подняли его с тротуара:
— Пошли, Кимица… Пойдем с нами…
— Куда?
— Домой… Тебе пора домой…
Они втолкнули пьяного в машину, которая стояла неподалеку, но он все еще продолжал орать:
— Не желаю я домой! Поехали к Губастому! Надо продолжить выпивон…
Когда машина, увозившая пьяного, свернула за угол, Балбус Миерла вернулся к нашему разговору.
— Да, ты прав, — сказал он. — В бумажнике у меня лежат деньги. Но, кроме денег, там есть еще кое-что поважнее: список… Секретный список. Поскольку ты мой друг, я могу открыть тебе эту тайну.
— Что же это за список?
— Это список мерзавцев, которых мы расстреляем, как только захватим власть.
Я внимательно посмотрел на философа: он пьян? Или шутит? Нет, он не был пьян. И непохоже было, чтобы он шутил. Я спросил шепотом:
— И много «подлецов» уже попало в список?
— Двести тысяч. Или даже больше. Когда мы захватим власть, мы расстреляем их всех в одну ночь. Надо наконец очистить наш румынский лес от гнилых веток…
И Балбус Миерла сжал губы. Они почти исчезли с его лица, вместо губ я увидел лишь узкую бледную полоску.
А в глазах философа зажегся радостный огонек. Он понизил голос до шепота и сказал с видом человека, решившего доставить мне величайшее удовольствие:
— А знаешь… И ты… Ты тоже фигурируешь в нашем списке. Это тебе удружил Банди, эссеист Рику Банди. Так что ты тоже будешь расстрелян, как только мы придем к власти. Этого требует Рику Банди. И не он один…
Он посмотрел мне прямо в глаза, чтобы увидеть, какое впечатление произвело на меня его сообщение, потом продолжал:
— Ничего не поделаешь! Раз ты попал в список, мы обязаны будем тебя расстрелять. Мы ведь присягали. Обязались беспрекословно выполнять все приказы нашего вожди.
Я улыбнулся. И ласково, как можно ласковее сказал:
— Спасибо, дорогой. Спасибо за информацию и спасибо за честь. Но… объясни мне, пожалуйста: почему я попал в список? Неужели только потому, что на этом настаивали Банди и мой двоюродный брат Запатеу?
— Нет, не только это… Причина прежде всего в том, что ты не с нами… Все более или менее заметные люди, отказывающиеся поддержать нас, — наши враги. И всех их придется ликвидировать сразу же, как только мы возьмем власть. В том числе и тебя. Однако… поскольку день этот еще не наступил, мы можем быть друзьями. Пока у нас нет никаких причин ссориться. Разумеется, только временно… пока не наступит решающий день!
— А как, по-твоему, скоро он наступит?
— Думаю, через год-два… Может быть, даже раньше. Как только Гитлер начнет войну, мы сразу же возьмем власть в свои руки.
Я снова пристально посмотрел на философа Балбуса Миерлу и подумал: уж не спятил ли он? Я даже высказал ему свою мысль вслух:
— Ты сошел с ума, Балбус? Ты разговариваешь, как сумасшедший!
— Допустим, — невозмутимо ответил Балбус Миерла. — Может, ты и прав. Не забывай, однако, что все люди, делающие историю, — сумасшедшие. Ты когда-нибудь видел Гитлера?
— Да. В кино.
— А я видел его в жизни. В двух шагах… Знаешь, какие у него глаза?
— Сумасшедшие?
— Может быть… Но это глаза ясновидца. Глаза великого человека. Если хочешь — великого убийцы.
При слове «убийца» я невольно вздрогнул. А Балбус Миерла продолжал:
— Нельзя завоевать мир, спрыскивая его розовой водицей. Надо уметь посылать людей на смерть. Надо научиться убивать миллионы, десятки миллионов.
Он замолчал. Я тоже молчал. Через некоторое время он спросил:
— Послушай, ты, наверно, знаешь Лилику Пап?
— Кажется, знаю. Во всяком случае, кое-что о ней слышал: девица уже не первой молодости, некрасивая, опустившаяся, говорят, что и распутная.
Я мог бы, разумеется, выбрать другие слова. Но все, что было связано с фашизмом, вызывало во мне омерзение и ярость, и я уже не мог сдерживаться. Балбус Миерла угрюмо посоветовал мне не забываться.
— Попридержи язык, иначе тебе намнут бока. Лилика Пап — святая. Она занимает видное положение в нашем движении.
— Святая? — переспросил я.
— Да, святая. Ей за сорок, но она до сих пор девственница, как Жанна д’Арк. И у нее большой чин в «Железной гвардии». Больше моего. К тому же она награждена за особые заслуги высшим знаком отличия — Белым крестом.
Говоря это, Балбус Миерла вдруг перешел на таинственный шепот и сообщил, что Лилика Пап ежегодно бывает в Германии.
