– Экий ты, ерш, живучий, – хмыкнул он, – видно, любит тебя удача, ить мужик-то ты видный, как не любить. Удача-то – что? Баба как баба, ей побольше да послаще подавай, точно говорю, а, Стяпан? – Он хитро подмигнул. – Надрез-то пустяковый, заштопаю, не заметишь. А сдери он с тебя кожи чуть больше, пришлось бы руку рубить. Без руки-то тебя удача, поди, уже не так, хе-хе-хе, любила бы…
– Как это – зашьешь?! – забеспокоился Степан.
– Как, как? Знамо как – льняной нитью.
Алатор распахнул кольчужный ворот и вытянул из-за пазухи очередной мешочек, рассупонил…
– Ты чего – этим?! – попятился Степан.
– А чо?
Иголка была толстой и ржавой, такой только рваные ботинки зашивать…
– Не боись, Стяпан, так заштопаю, что даже не почувствуешь ничего, не сумлевайся.
Но Степан сомневался:
– Рассказывай…
– Верно тебе говорю, я слово петушиное знаю, как скажу – боль стороной и обходит. Да ты не боись, хошь, докажу? Вона, видишь, белка на березюке шмыгнула, смотри, перепрыгнула на соседнюю… – Слов становилось все больше и больше, они рассыпались, как жемчужины с лопнувшей нити ожерелья. Степан почувствовал, что дуреет, но Алатор, казалось, этого не замечал. – Белка-то, она тварь неразумная, а и с нею, когда шкуру сдирают, не живодерничают, слово это самое говорят, а потом уже за дело принимаются. Да ты глянь, глянь, чего делает, зараза!
Алатор так искренне ткнул пальцем куда-то вбок, так интригующе вспыхнули суровые глаза, что Степан невольно повернул голову. Белка с нескрываемым любопытством рассматривала поляну на предмет поживиться. Ну, чего смотришь, ты же мясо не ешь.
– Ну, и что за слово? – не оборачиваясь, поинтересовался Степан.
– Слово-то? – хмыкнул Алатор. – Хорошее слово, веское. – По затылку что-то сильно врезало. – Кулак.
Матерное словечко со свистом пронеслось в темнеющем сознании, но наружу не выскочило, заплутав в закоулках мозга. Степан отключился.
То, что тебя не убьет, – сделает тебя сильнее.
Продолжительность времени зависит от нашего настроения. Размеры пространства обусловлены нашим сознанием.
Белбородко прислушался к себе: вроде бы жив. Откуда-то сверху доносился птичий посвист. Что ж ты, пташка божия, так надрываешься?! Открыть глаза? В голове гудело, как с хорошего перепоя, по черепной коробке, точно тараканы от метлы, разбегались мысли, вдобавок саднила свежезаштопанная рука и ломило зубы, хотя по ним и не били.
Открывать глаза, мягко говоря, не хотелось. Вообще не хотелось шевелиться. Солнце лизало лицо, ветерок трепал волосы… Хотелось так и сидеть, привалившись спиной к прохладному стволу, и представлять, как по небу плывут облака. И чтобы ни один гад тебя не трогал…
А вот с этим дела обстояли неважно.
– Давай, очухивайся уже, – выскочил из темноты до боли знакомый голос, – нечего рассиживаться!
В затылке несколько раз качнулся тяжелый маятник, вправо-влево, вправо-влево, потом вдруг остановился, выбрался из черепушки и принялся молотить по щекам, болтать голову из стороны в сторону.
Степан разлепил веки.
– Отвали.
Глаза опять слиплись. Начало жутко мутить. Причем казалось, будто дурнота рождается где-то в раскалывающейся от боли голове. «Сотрясение, – вяло подумал Степан, – ну и хрен с ним, только отстаньте».
Мысли вновь поплыли, и он провалился в полузабытье…
– Ну, перестарался маленько, – сокрушался ненавистный голос, – чего же теперь… Слышь, ты погодь, я мигом. Щас оклемаешься.
Голос куда-то исчез, удаляясь, топая, как медведь по валежнику.
Наступила долгожданная тишина. Даже стервозина на ветке угомонилась. Как же мало человеку надо для полного счастья! Лишь невдалеке едва слышно журчал ручей. Ну и пусть журчит, даже успокаивает…
В голове кружились сгустки темноты. То собирались, образовывая странный трепещущий узор, то расползались. Черные спруты, амебы, кляксы… Как же многолика пустота, прямо как Чапаев… Вдруг опять послышался топот – Алатор возвращался. Жители пустоты мгновенно забились под мозжечок, как под корягу, и притаились…
Было чего пугаться:
– Сейчас полегчает!
Степана обдало ледяной водой. Щедро обдало, как из ведра, бр-р-р… В голове просветлело настолько, что витиеватое матерное выражение с коленцами и переливами, как соловьиная трель, вылезло из тайников сознания, хрипло откашлялось и явило себя на свет божий.
Алатор уважительно крякнул.
– Крепехонек. – Вой протянул шелом горловиной вверх. – На вот, испей, студеная…
– Спасибо, хоть не из сапога…
– Чай, не женихаемся, – заржал вой, – ну ты, паря, даешь!
Шелом изнутри был одет войлоком, довольно-таки засаленным, местами с въевшимися кровавыми пятнами. Водица также не внушала доверия. Что это в ней плавает? Вши, что ли?
– А козленочком не стану?
