Обгоревший джип и наполовину сгоревшее тело Аластера Сторма полицейские обнаружили на следующий день рано утром. Братья были в полном раздрае, но причины у них у всех были разными. Прайм, услышав новость, чуть не заработал инфаркт, благо оборотни не болеют. Вылез из кровати, в которой всю ночь терпел ласки мстительных братьев. Вышел из комнаты в чем мать родила, пришел к Энджи и молча залез к ней в постель. Обнял, дождался, пока братья перестанут орать и в бешенстве хлопнут дверью. И заплакал, уткнувшись лицом в молочно-белую пышную грудь, позволяя страху, сомнениям и безысходности покинуть его вместе со слезами. Энджи только и оставалось, что гладить его по широким плечам, трепать золотые волосы и время от времени целовать куда придется. Прайм закончил жалеть себя через полчаса, понял, что лежит в обнимку с роскошной голой женщиной и пулей выскочил из постели, не забыв, правда, крепко и совершенно неприлично поцеловать ее напоследок. Она бросила ему вслед подушку, которая нанесла жестокий урон не его шикарной заднице, а его женоненавистничеству, во всей красе показав Энджи истинную причину его бегства из ее постели.
Прайм понял, что смысла бежать больше нет, вернулся обратно и позволил себе утонуть лицом, губами, языком и руками в шикарной груди сначала тихо смеющегося, а потом неприлично стонущего ангела. Оборотень получил порцию невероятных поцелуев, один из которых, вкупе с непривычными, но такими возмутительно эротичными холмами в его руках, и позволил ему облегченно выдохнуть. Они провалялись в постели еще часа два, строя планы по поимке беглого демона, который так боялся то ли самого себя, то ли ангела с оборотнем, что сбежал на два дня раньше намеченного им самим срока. А потом Прайм взял себя в руки и превратился в главу самого грозного клана оборотней в этом мире, подавляя ее холодным безразличием и многолетней мудростью в доказательство того, что он в их походе будет самым главным. Энджи поцеловала его в четко очерченные, красивые до безумия губы, шлепнула по шикарной ягодице, выпроваживая из постели, и сказала, что согласна на все, лишь бы поскорее найти их порочное жестокое чудо и надавать ему по стальной заднице как можно больнее.
Прайм одолжил у нее банный халат и вернулся в свою спальню переодеваться и делать вид, что убит горем. Братьев в ней он не нашел и вздохнул с облегчением. Оборотень успел натянуть брюки и рубашку, но на этом его везение закончилось, потому что пришел злой как собака Ромул, стянул с него штаны, нагнул над комодом и жестоко отымел за утреннее самоуправство. Прайм не сопротивлялся, потому что, во-первых, был как бы убит горем, и ему было все равно, что с ним происходит, а во-вторых, обнаружил у себя замечательную способность отключать боль, которую как раз и проверил во время этой показательной порки.
Ромул терзал его целых пятнадцать минут, благо пристроился сзади, целоваться не рвался и лицо Прайма видеть не мог. Оборотень отключил свою многострадальную задницу, периодически жалобно вскрикивал и за это время успел продумать почти половину практической части их с Энджи плана. Брат кончил, пригрозил репрессиями, если еще раз увидит его в постели с ангелом, и ушел по своим делам с полным ощущением того, что только что поимели именно его: грубо, нагло и в особо извращенной форме.
Следующим явился Тит, но Прайм был уже одет и готов к выходу, так что младший брат остался без сладкого. Если с Ромулом нужно было быть крайне осторожным, то Тит на данный момент не представлял для него особой угрозы, а потому Прайм с удовольствием поставил ему фингалы под оба глаза и сказал, что больше никогда не позволит к себе прикасаться. Триста лет достаточный срок, чтобы натешиться вдоволь. Тит попытался возражать, но получил под дых и успокоился. Но ненадолго. Нашел Ромула и рассказал о чудовищном поведении старшего брата. Тот подумал, подумал, откровенно повеселел и сказал, что раз Прайм против секса с Титом, то и в их общей кровати ему не место. Отвел обалдевшего от такого поворота событий младшего в пустующие покои, пригнал толпу оборотней, которые до вечера перетащили в них все вещи Тита, и ушли, оставив его в гордом одиночестве.
