Семья Дуран состояла из одних женщин, начиная с прародительницы, которая в свои восемьдесят четыре года, искалеченная артритом и слегка ослабевшая рассудком, продолжала возглавлять это маленькое матриархальное племя. Старуха похвалялась тем, что была одной из воинственных аделит[17], которые сражались в армии Панчо Вильи, но во времена Мексиканской революции[18] она еще даже не родилась. В молодости у нее был рост сто сорок пять сантиметров, с годами она несколько усохла, но оставалась неутомимой, властной и острой на язык. На самом деле она прибыла в Соединенные Штаты в 1954 году, пересекла аризонскую пустыню с младенцем на руках, бедная до абсолютной нищеты, полуграмотная, без документов, и при этом не знала ни слова по-английски. Ей было восемнадцать лет. Вначале она собирала апельсины и салат на юге Калифорнии, привязав девочку к спине. Она зарабатывала меньше доллара в час, и, как почти все мигранты, работающие на земле, голодала ради того, чтобы еда появилась на чужих столах. Через десять лет, надорвав спину и дочерна опалив лицо под солнцем, женщина нашла работу на консервной фабрике, где трудилась, пока дочь и внучка не заставили ее уйти на пенсию. С возрастом у нее разыгралось воображение, и когда Фрэнк Анджилери познакомился с прародительницей, она была похожа на отощавшую от голода восьмилетнюю фантазерку. Рядом с ней ее правнучка Селена казалась великаншей.
Фрэнк пришел в гости с букетом цветов и бутылкой лучшего портвейна, какой только смог найти, поскольку Селена сказала, что прабабушка завершает каждый день, со всей возможной скоростью перебирая четки и выпивая рюмочку этого напитка.
– Как, ты говоришь, зовут твоего дружка? – в третий раз спросила у Селены старуха.
– Вы же не такая дряхлая, прабабуля. Почему вы спрашиваете одно и то же?
– Чтобы позлить тебя, девочка. – Старуха рассмеялась, тряся подбородком, будто пережевывая воздух немногими зубами, какие у нее еще оставались.
– Я так и думала. Это Фрэнк Анджилери, адвокат, он представляет слепую девочку, которую разлучили с матерью.
– А! Анита Диас, бедняжка…
– Она самая, прабабуля. Видите, какая у вас хорошая память?
– Я помню то, что хочу помнить, и забываю то, что другие пытаются вколотить мне в голову. Как вам наша семейка, молодой человек? – спросила она у адвоката.
– Я под впечатлением. Четыре поколения…
– Пять. Не хватает моих прапраправнуков, – перебила его родоначальница. – Первые мужчины, которые появились в нашей семье. Я родила Дору в восемнадцать лет. Мы, женщины Дуран, залетаем в юности.
– Не успеваете хорошенько подумать о последствиях, – насмешливо проговорила Селена.
– А ты, умная такая, дойдешь до климакса, так никого и не родив, – упрекнула ее прабабка.
– Не переживайте. В один прекрасный день возьму и выскочу замуж, – отозвалась Селена.
– Думаешь, для этого нужно замуж выходить? Я была девой, когда родила Дору.
– Девой, прабабуля?
– Ну да, как Дева Гуаделупская и другие девы из календаря.
– Вы же знаете: мой жених такой правильный, он не захочет детей вне брака, – объявила Селена.
– А вы, молодой человек, – что вы думаете насчет того, чтобы иметь детей? – вдруг спросила старуха у Фрэнка.
– Хватит, мама, оставь адвоката в покое, – крикнула ее дочь Дора с кухни, где они с матерью Селены готовили обед.
В то воскресенье Фрэнк прибыл в Сан-Франциско утром, чтобы повидать Селену, и собирался улететь обратно в шесть вечера. За последние месяцы дневные перелеты в Лос-Анджелес превратились для него в рутину, хотя обычно он это делал на личном самолете Альперстайна. Лимузин забирал адвоката из дома и отвозил в аэропорт, другой ждал в Лос-Анджелесе и доставлял к вилле магната в Парадайз-Коув-Блаффс – резиденции в тысячу квадратных метров посреди парка в версальском стиле, с выходом на частный пляж. Дело Альперстайна уладилось на прошлой неделе с помощью денег. Больших денег. Обвиняемый избежал суда и не закончил свои дни за решеткой, но никто был не в силах спасти его репутацию: пресса смаковала малейшие детали скандала. Фрэнка это немного порадовало, настолько противно было ему защищать богатея, в очередной раз купившего себе безнаказанность. В своей конторе Фрэнк получил поздравления и комиссионные, было объявлено, что скоро ему выделят угловой кабинет с двумя окнами на верхнем этаже. Зато мать снова обругала его по телефону: хватает же совести защищать преступника.
