— Ладно, пошли дальше… Ты угадал: я поднялся снизу,— однако сильно мне польстил, причислив к пятибуквенным. Я вообще не огр. И не Пес. Я даже не кэнт. У меня нет земли, которую я смог бы назвать родной, или тогда уж все они мои… Скажи, малыш, а много ты знаешь о спецах?
— Кое-что,— пробормотал Эрик, исподлобья разглядывая лицо гиганта, странно изменившееся.
— Тебя лишили родовой кормушки, добавили к имени букву, перевели в наемники — и ты вообразил себя самым несчастным в Империи? А что тогда прикажешь думать мне? Я родился и вырос без родичей, без нации, в Хранительском Питомнике, а затем сделался спецом — часто ты с ними сталкивался? Презираемые ограми и ненавидимые остальными… Но в силу своего промежуточного положения они знают много, иногда даже слишком много.— Горн усмехнулся.— Мои действия ты вычислил достаточно точно — наверное, не без подсказки Олта; однако ошибся в главном — в цели. Вовсе не тянет меня к власти, как, должно быть, напел тебе старик, и уж во всяком случае я не стал бы рисковать судьбою целой страны, чтобы вдеть свою шею еще и в эту петлю.
— Хитришь, Горн!..
— Вовсе нет,— пожал тот плечами.— К чему?
— Тогда чего же ты добиваешься?
— Ты не поверишь, малыш. Чтобы меня понять, тебе пришлось бы прожить мою жизнь, испытать на себе чванство ничтожеств и злобу тупиц, перелопатить гору знаний, осознать и прочувствовать всю мерзость этого проклятого мира, а затем на пару лет лишиться тела, превратившись сначала в придаток к конвейеру, а после — в материал для экспериментов. И в конце концов возненавидеть Империю, как ненавижу ее я,— до судорог.
— Великие Духи, так ты раб? — воскликнул Эрик.— И ты тоже?
— Беглый,— с мертвенной улыбкой уточнил Горн.— Знаешь, что это такое — остаться без тела? Хочешь испытать?
Вспомнив бедолагу Лота, юноша отрицательно мотнул головой.
— А ты попробуй — это стоит пережить, забудешь не скоро. Занятное такое ощущение, будто ты уже покойник и наблюдаешь за собой со стороны.
Улыбка задрожала и сгинула с лица исполина.
— Да, я подтолкнул эту махину,— продолжал он,— однако она еще шатается. Не в моих силах перестроить Империю во что-нибудь путное, но развалить ее до основания я могу. И клянусь Подземельем, я сделаю это, я выплесну копившуюся веками ненависть на милых твоему сердцу высокородных ублюдков и на презираемых тобою кэнтов. Я смешаю Вечную Империю с дерьмом, взорву в пыль “материк-крепость”!.. Я пойду на это, Эрик, даже если придется переступить через свою или твою жизнь и сделаться проклятием для миллионов. Я разнесу этот балаган к дьяволу!..
Неожиданно Горн снова улыбнулся — на этот раз будто с сочувствием.
— И последнее,— сказал он.— Не главное, но существенное. Как ты мог заметить, я неплохо осведомлен о тайных делах Империи и между делом разузнал нечто, касающееся тебя лично… Думаешь, твоего отца казнили?
Эрик оцепенел, дыхание перехватило.
— Его только лишили тела,— сообщил гигант, холодно наблюдая за Тигром.— Конечно, не веришь?
— Нет,— выдавил из себя Эрик, мотая головой.— Ложь! Ты все выдумал!..
— Ну подумай сам — разве это так уж непохоже на расчетливого шутника Олта? Что мешало ему лишь разыграть казнь? Ты же не видел тела отца — и никто не видел. А какой великолепный парадокс: заставить вкалывать на страну одного из самых отъявленных ее трутней!..
— Я из него душу вытрясу! — прорычал Тигр, едва видя сквозь кровавый туман.— И если это правда, если только это правда!..
— Опомнись, парень! — прикрикнул Горн.— Неужто ты предпочел бы для отца смерть?
Эрик ухватился за рукояти мечей, чувствуя, что теряет над собою контроль. Предупреждающе вскинув ладонь, гигант произнес:
— Э, дружище, не переживай — а кто в Империи не раб? Оглянись вокруг: каждый унижается перед кем-нибудь,— так чем же привычное унижение лучше незнакомого? Рабошлем отбирает только тело, а душу каждый продает сам.
— Где мой отец? — выкрикнул Эрик.— Ты знаешь?
— Наверное, я — единственный, кто это еще знает,— ответил Горн.— Даже сведения Олта устарели… Однако сейчас я этого не скажу.
— Почему, разорви тебя Ветер?!
— Ты же сам догадался: я хочу тебя использовать.
— Лжешь, ничего ты не знаешь! — Юноша стиснул голову — кажется, он был уже близок к обмороку.— Клянусь Подземельем,— прошептал он,— ты опасно шутишь…
Горн пожал плечами.
— По-моему, у тебя нет выбора,— заметил он.— Ты можешь мне не верить, но, как любящий и преданный сын, обязан разобраться в этой версии досконально. Разве нет?
Эрик молчал, скрючившись в кресле. Не хватало и в самом деле грохнуться, угрюмо подумал он. Мало мне сегодня позора!..
— И хватит об этом,— сказал гигант, поднимаясь.— Наверняка нас уже ждет Ю, да и старикан, наверно, измаялся… Пошли, Эрик, доведем до конца эту затею — отступать поздно.
Покорно, будто в рабошлеме, юноша встал и последовал за Горном.
Горн первым вступил в комнатку-пульт и положил громадную ладонь на худенькое плечо Ю. Повернув голову, девушка вскинула глаза на гиганта, и в ее взгляде Эрику почудилось странное.
— Что? — негромко спросил Горн.
