– Ключи по дороге утратил, – хмуро сообщил Вильям Субботин, которого в дальнейшем поименуем Субботиным, Вилькой, а то и Бароном-Субботой. Смотря по обстоятельствам. Означенный Вилька швырнул в угол сумку с вещами, поставил на стол пакет с покупками из лабаза (никто к нам в гости не торопится?), со стонами разделся, лёг и моментально уснул. Сон, разродившийся немыслимым сюжетом, уже покачивал Вильку на мягких лапах. Крайне юный Субботин, вернувшийся в родные края, безмятежно топал из школы. Во всём неизменная, шла вперевалку улица Чкалова. По правую руку странника пялились окнами пятиэтажки. По левую, огрызаясь и скалясь, бродили ночные шакалы Панькина, микрорайона местной шпаны
Был полдень, и Вильке хотелось есть. Есть, впрочем, хотелось и взрослому Вильке, но шансов проснуться не было. Да и стоило ли? Самому готовить придётся. Вилька-спящий хмыкнул, Вилька-школьник важно покивал, соглашаясь. Мама Вильки, ныне покойная, готовит настолько скверно, что может запороть простейшую яичницу с салом. Отец, безнадёжно махнув рукой, запивает безвкусные пельмени вчерашним кефиром. Бабка и дети едят, что попало, никто особо не балует. Стало быть, надо зайти в
Гигантом Вилька гордится. Родители порой скандалят вполголоса, потому что заболеваемость раком в Ч. на треть выше средней по области. Мать Вильки работает в школе, она – один из лучших преподов русского языка и литературы в трехсоттысячном вертепе строителей и металлургов.
Отец кормится преподаванием физики в медицинском училище акушерства и гинекологии. Неподкупный и желчный член партии, секретарь парткома в женском коллективе, Аркадий Викентьич, прозванный соседями Додиком за откровенную неприспособленность к жизни, всячески уклоняется от перехода на должность инструктора горкома. Позднее Вилька, попав в ту же ситуацию, прекрасно понял отца. Сам, дуралей, таким же негибким вырос. Юные акушерки, презрев загадки волновых колебаний и природу полей, беззастенчиво строили глазки Додику, красавцу-преподавателю, рослому, статному, в больших роговых очках, обладателю волнистой гривы иссиня-чёрных волос. Разбирательства похождений мнимого Казановы на колхозных полях во время сборов картошки были главной темой скандалов. Баба Шура, мамина мама, растившая Вильку и младшего брата Яна до поступления в школу, не раз намекала: у Кати с детства не всё с головой в порядке. Свезут её однажды в Кувшиново!
Что за Кувшиново и почему туда маму свезут, мальчики не знали, но боялись спросить. Вряд ли кто-либо рискнул вслух назвать Катерину Георгиевну ненормальной. Прозрение было поздним и совершенно напрасным. Шагая к дому, Вилька не озирался по сторонам: всё было привычно, освоено, протоптано до дыр в резиновых кедах. Болтали ржавой бахромой куски арматуры, торчавшие дикобразами в обломках бетонных плит. Асфальт, сминаясь от ходьбы, мечтал о ночной прохладе. Чугунные люки, гремевшие под ногами (заманчиво прыгнуть с разбега!), приглашали в коммунальную бездну, обещая, что она по занимательности не уступит Дантову аду. Желающих не находилось.
Мигнул затравленный ржавым ветром солнечный зайчик, и Вилька замер, свой лоб едва не раскроив. К одной из граней бетонного столба, освежившего в памяти взрослого Вильки забытое творение скульптора Мухиной, приклеено было частное объявление. Корявые буквы на клочке оберточной бумаги очень спешили, они наезжали друг на друга, сминались и вновь рассыпались веером. Кому и зачем? Это мне, понял Вилька. И, задыхаясь, прочёл: «За тобой следит призрак с видеокамерой. Через минуту он превратит тебя в глиняного болвана. Посадит рядом с другими и будет забавляться, кидая хлебные шарики».
Объявление ввело Вильку в ступор, и кто-то сразу же буркнул над ухом:
– Уходим, пока хозяин в отключке… да тише ты!
Дверь в комнату скрипнула и закрылась. Не помня себя, Субботин поднялся, выскочил в коридор и чуть не сбил с ног Михеева, чинно надевавшего перед зеркалом офицерский плащ старого образца.
– Кто тут? К кому сейчас приходили? – задыхаясь, спросил Субботин.
– К тебе, милейший! – невозмутимо отозвался Михеев. – Только что вышли. Ключи-то назад верни! Остался один комплект.
