В мелопее Адам также видит во сне и будущую жизнь всего людского рода, и то, насколько человек, единый и цельный в Божественном замысле, разбит и раздроблен в действительности. Он одновременно и Пилат, осуждающий Христа на казнь, и Петр, пытавшийся спасти Учителя и несколько часов спустя отрекшийся от Него, и страж, стоящий у креста, и любимый ученик, припавший к груди Иисуса. Целостность человека – Адама, олицетворяющего собой все человечество, восстановится, когда он «вырастет в меру возраста Христова» – станет единым мистическим телом Богочеловека Иисуса Христа, обретет в Нем свою подлинную личность.
Об этой главной идее поэмы «Человек» так говорил великий религиозный мыслитель второй половины ХХ века, продолжатель традиций русского духовного возрождения, всю свою жизнь отдавший проповеди Христа и принявший за Него мученическую кончину, отец Александр Мень: «И творчество имеет огромное значение, потому что человек – образ и подобие Божие. Богу люди предстоят все вместе, и в идеальном состоянии люди должны быть… взаимопроникающи, чего человек достигает в какие-то мгновения любви, дружбы, во время сопереживаний каких-то событий. Но в целом люди еще друг от друга отделены. Об этом писал Вячеслав Иванов в знаменитой своей поэме “Человек”, в которой он создал прекрасный образ. Адам заснул под древом, ему приснилось создание Евы, грехопадение, история всего мира, возникновение всех людей, и потом он просыпается, один под сенью этого древа, и снова все возвращается к единому Адаму. Это не причуда Иванова, это соответствует каким-то внутренним интуициям этого философа, богослова. Космический человек Адам… Значит, есть какое-то единство в людях и какая-то душа, которая одна во всех, которая складывается, осуществляется и когда-то завершится. Это ноосфера. Она творит, она призвана творить. Хотя она еще очень мало существует, но это чудеснейшее явление, несмотря на все глупости человеческой истории и все гнусности, которые делал человек»[313].
Но кроме размышления о тайнах бытия и трагических путях человека – Адама в жизни Вяч. Иванова и круга мыслителей и поэтов, в котором он жил, всегда находилось место веселой и легкой шутке. Вернее сказать, самые серьезные и острые споры, не делающие тем не менее друзей, хотя и идейных противников, врагами, оборачивались шуточной полемикой. Сказывалась традиция рыцарского отношения к сопернику, идущая из XIX века, когда в московских домах Авдотьи Елагиной или Федора Глинки спорили между собой Чаадаев и Константин Аксаков. Так, Бердяев совершенно не принимал «славянофильства», пусть даже «вселенски» осмысленного, Вяч. Иванова. Еще в декабрьском письме 1914 года он писал Лидии Юдифовне: «…от атмосферы у Вяч. Иванова и Эрна у меня осталось тяжелое и отвратительное впечатление, так совсем нельзя говорить, я кричал от возмущения. Квасной патриотизм, бахвальство, готовность лежать на брюхе перед городовым, отрицание фактов – все это в размерах колоссальных. Мне даже ходить туда тяжело»[314]. Столь же острым и беспощадным было «боевое» письмо Бердяева от 30 января 1915 года, обращенное к Вяч. Иванову: «Вы всегда нуждаетесь во внешней санкции. Сейчас Вам необходима санкция Эрна или Флоренского… Жизнь в свободе – трудная и страдальческая жизнь, легка и приятна – лишь жизнь в необходимости…
Ваше мироощущение в своей первооснове языческое, просто внехристианское, а не антихристианское. Вот в моей природе есть что-то антихристианское, но вся кровь моя пропитана христианской мистерией. Я – “еретик”, но в тысячу раз более христианин, чем Вы – “ортодокс”… Я объявляю себя решительным врагом ваших нынешних платформ и лозунгов. Я не верю в глубину и значительность Вашего “православия”». Но заканчивалось это письмо такими словами: «Целую Вас. Любящий Вас Ник<олай> Бердяев»[315].
