Февральскую революцию огромное большинство русской интеллигенции встретило с восторгом. Не были исключением и поэты. Мережковский и Гиппиус увидели в этих событиях осуществление заветов и чаяний свято чтимых ими декабристов. Блок, прибыв с фронта, где он находился в составе инженерной дружины Союза земств и городов (в «земгусарах», как называли этих солдат), тут же, не будучи демобилизован, был прикреплен в качестве секретаря к Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного правительства по расследованию злоупотреблений царской власти.
Федор Сологуб воспел февраль такими стихами:
И лишь очень немногие среди всеобщего ликования зорко видели уже близкий, самый страшный в русской истории обвал, когда вновь замаячили впереди призраки смуты и опричного разгула. Одним из этих немногих был Максимилиан Волошин. В статье «Россия распятая» он вспоминал о мартовских днях 1917 года, проведенных в Москве: «По мокрому снегу под кремлевскими стенами проходили войска и группы демонстрантов. На красных плакатах впервые в этот день появились слова: “Без аннексий и контрибуций”. Благодаря отсутствию полиции в Москву из окрестных деревень собралось множество слепцов, которые, расположившись по папертям и по ступеням Лобного места, заунывными голосами пели древнерусские стихи о Голубиной книге и об Алексее – человеке Божьем.
Торжествующая толпа с красными кокардами проходила мимо, не обращая на них никакого внимания. Но для меня, быть может подготовленного уже предыдущим, эти запевки, от которых веяло всей русской стариной, звучали заклятиями. От них разверзалось время, проваливалась современность и революция, и оставались только кремлевские стены, черная московская толпа да красные кумачовые пятна, которые казались кровью, проступившей из-под этих вещих камней Красной площади, обагренных кровью Всея Руси. И тут же внезапно и до ужаса отчетливо стало понятно, что это только начало, что Русская революция будет долгой, безумной, кровавой, что мы стоим на пороге Великой Разрухи Русской земли, нового Смутного времени»[327].
В те же дни Волошин написал стихотворение «Москва», где отчетливо слышалось это предчувствие близкой смуты:
Чувством приближающейся катастрофы были проникнуты и написанные в мае 1917 года стихи Марины Цветаевой, хорошо знавшей историю французской революции, когда мечты Мирабо и Лафайета обернулись гнусным беснованием парижской революционной черни и кровавым безумием якобинства:
