О событиях, произошедших в Петербурге – отречении царя от престола и создании Временного правительства, Вяч. Иванов узнал в Сочи. Отношение его к революции было двояким. Всем сердцем он хотел надеяться, что свобода в России восторжествует и жизнь станет достойной и возвышенной, основанной на идеале евангельской правды. Но внутренний опыт подсказывал ему, что народ к этому не готов и вся полнота свободы и добра может осуществиться лишь в эсхатологической перспективе. Внешние социальные перемены не уберегут от подводных камней истории, от страшных срывов и потрясений, не улучшат духовный мир человека. Главная битва со злом совершается внутри, а не вовне. Об этом Вяч. Иванов размышлял в стихотворении «Поэт на сходке». В нем явственно отзывалось пушкинское «Поэт и толпа». Также звучал мотив сущностного взаимного непонимания. Если поэт звал к миру, толпа была упоена ненавистью к «проклятому прошлому», видя в нем главное препятствие на пути к счастью:
Поэт же прозревал страшную, уже недалекую опасность, связанную со слепым самоупоением толпы и ее неглубоким пониманием свободы как «свободы от», а не «свободы для», предостерегал от «исторической дальнозоркости», когда далекое казалось близким:
Хотя вопреки этому Вяч. Иванова охватывал порой порыв надежды, восторг сопричастности всенародному делу, «соборному действу», и он был счастлив слить свой голос с общим хором во имя торжества свободы. Но и тогда он понимал, что путь к свободе долог и труден, требует внутренних усилий и духовного подвига, самоотречения ради ближнего, как видно из его патриотического гимна «Вперед, народ свободный»:
Словно отзывалась в этих стихах последняя сцена из «Фауста»: «Лишь тот достоин счастья и свободы, кто каждый день за них идет на бой»[333].
Но, увы, очень скоро то, что многим казалось торжеством жизни, станет шествием смерти. Уже невдали слышался шаг шеренг «дрожащих лемуров»…
Дочь поэта вспоминала свои впечатления от первых дней февральской революции, о том, как встретила ее Москва: «Иду вдоль кремлевских стен, пробираюсь сквозь толпу. Весенний ласковый день, светит солнце. И тут странное явление: конечно, в церковные колокола никто не бил, но у меня осталось яркое воспоминание о пасхальном перезвоне всех московских колоколов. Встречные все смотрят друг на друга, как на родных, многие целуются. Упал старый режим, точно тяжелая свинцовая крепость по чудесному мановению растаяла – исчезла. Как карточный домик. Бескровная революция»[334].
Но такое восторженное восприятие оказалось обманчивым. Очень скоро оно сменилось разочарованием.
Революция отнюдь не была «бескровной». Сразу начались массовые убийства городовых, жандармов, офицеров, если те отказывались надеть красный бант. День ото дня усиливалось разложение армии на фронте. В тылу то и дело вспыхивали мятежи. Кульминацией стала июльская попытка переворота в Петербурге. Управленческие структуры были парализованы. Беспомощность власти в условиях всеобщего кризиса грозила катастрофой. В стране воцарился хаос – не согласное «соборное действо», а оргиастический дионисийский разгул, своеволие, несовместимое со свободой, преддверие невиданной кровавой вакханалии.
