Придя домой, Лидия поделилась своими восторгами с Эрном, но философ почему-то не спешил разделять их, хотя и не показывал этого явно. Вскоре он тяжело заболел. У него обострился хронический нефрит. Болезнь протекала мучительно, и 29 апреля 1917 года Эрн скончался. Стояли пасхальные дни. Гроб с телом Эрна провожали на кладбище Новодевичьего монастыря под пение «Христос Воскресе». Теперь к двум дорогим Вяч. Иванову могилам – Соловьева и Скрябина – там прибавилась третья.
О смерти друга поэт узнал от Лидии, когда та приехала на каникулы в Сочи. Она рассказала об этом отцу и Вере на берегу моря. Горестные минуты запечатлелись в стихотворении «Скорбный рассказ»:
Памяти Эрна Вяч. Иванов посвятил несколько стихотворений. Вспоминал он его и в неоконченной поэме «Деревья», где говорилось о их дружеском общении в Красной Поляне в то прекрасное лето 1916 года:
Летние дни, проведенные под теплым южным солнцем на берегу ласкового моря, стали для Ивановых последним временем блаженства перед чередой тяжких испытаний и потрясений, которые им суждено будет разделить со всей страной. Буквально через два месяца после того как они вернулись в Москву, грянул октябрьский переворот. На смену власти, не способной ни на что, приходила та, что была способна на всё.
Есть в истории российской словесности некие таинственно-судьбоносные произведения. Они странным образом, неведомым самим их творцам, отзываются в происходящих событиях.
Так было с Пушкиным, когда, вернувшись домой после неудачного побега из Михайловского, поэт задался вопросом о соотношении случайности и закономерности в истории: стал бы Рим республикой, если б Тарквиний не овладел Лукрецией? За ночь с 13 на 14 декабря 1825 года он написал поэму «Граф Нулин», где герой терпит неудачу. В тот же день восстание на Сенатской площади было разгромлено.
Вяч. Иванов в Москве пишет статью «Скрябин и дух революции», где есть такие слова: «Так, если душа революции – порыв к инобытию, демон Скрябина был, конечно, одним из тех огнеликих духов, чей астральный вихрь мимолетом рушит вековые устои – и недаром знаменовался мятежным знамением древнего Огненосца… Не одних скитальцев… звал за собою этот демон, но подымал своими заклинаниями всю громаду человечества, как возмущает ангел великого восстания народное море, взрывая вверх все, что улеглось и отстоялось на дне и в мрачную муть дикого волнения обращая спокойную прозрачность глубин»[338]. Под статьей стояла дата – «24 октября 1917 г.».
Дом, где жили Ивановы, оказался в ноябре 1917 года в эпицентре московских уличных боев, когда верные законному правительству юнкера и офицеры пытались остановить наступавшие на Кремль отряды мятежников. Самые ожесточенные перестрелки происходили совсем недалеко – на Пречистенке и Остоженке, рядом с Главным штабом Московского военного округа. С Воробьевых гор артиллерия большевиков обстреливала Кремль, и снаряды пролетали прямо над домом. Однажды окно в квартире Ивановых разбила пуля. Тут же послышался свирепый стук в дверь и в коридор вломились разъяренные солдаты, утверждавшие, что в них стреляли из окна ивановской квартиры. Они требовали сдать оружие. Вяч. Иванов спокойно объяснил, что оружия у него нет, и предложил обыскать дом. Ему сначала не поверили, звали с собой вниз, чтобы там «объясниться», но в конце концов невозмутимость и открытость поэта решили дело. Сказав, что произошло «недоразумение», солдаты спешно ушли.
Столь же невозмутимо вел себя в те дни и Бердяев, продолжавший во время обстрелов как ни в чем не бывало работать в кабинете. Был даже случай, когда в дом попал снаряд и все жильцы бросились в подвал. Бердяев же прежде разыскал своего любимого песика Шульку, взял его под мышку и только после этого спокойно спустился в убежище. А на следующий день в квартире этажом ниже, под самым кабинетом Бердяева, обнаружили неразорвавшуюся гранату.
