Сначала под именем “буржуев” грабили людей состоятельных; потом, под именем “кулаков”, стали грабить наиболее зажиточных и трудолюбивых крестьян, <…> хотя вы не можете не сознавать, что с разорением великого множества отдельных граждан уничтожается народное богатство и разоряется сама страна…
Вы обещали свободу…
Великое благо – свобода, если она правильно понимается: как свобода от зла, не стесняющая других, не переходящая в произвол и своеволие. Но такой-то свободы вы не дали: во всяческом потворстве низменным страстям толпы, в безнаказанности убийств, грабежей заключается дарованная вами свобода. Все проявления как истинной гражданской, так и высшей духовной свободы человечества подавлены вами беспощадно. Это ли свобода, когда никто без особого разрешения не может провезти себе пропитание, нанять квартиру, когда семьи, а иногда население целых домов, выселяются, а имущество выкидывается на улицу, и когда граждане искусственно разделены на разряды, из которых некоторые отданы на голод и разграбление? Это ли свобода, когда никто не может высказать открыто свое мнение, без опасения попасть под обвинение в контрреволюции? Где свобода слова и печати, где свобода церковной проповеди? Уже заплатили своей кровью мученичества многие смелые церковные проповедники; голос общественного и государственного осуждения и обличения заглушен; печать, кроме узко большевистской, задушена совершенно…
Не буду говорить о распаде некогда великой и могучей России, о полном расстройстве путей сообщения, о небывалой продовольственной разрухе, о голоде и холоде, которые грозят смертью в городах, об отсутствии нужного для хозяйства в деревнях… Да, мы переживаем ужасное время вашего владычества, и долго оно не изгладится из души народной, омрачив в ней образ Божий и запечатлев в ней образ зверя»[344].
Большевики пытались разрушить Церковь не только извне, но и изнутри. Для этого и был создан «обновленческий» проект, рожденный в недрах ЧК. Многие из революционеров учились в духовных семинариях, ставших во второй половине XIX века рассадниками атеизма и радикальных взглядов. Они хорошо знали внутреннюю жизнь Церкви и ее противоречия, в частности недовольство белого духовенства епископатом, на чем и сыграли. Немало священников придерживалось тогда левых убеждений. Даже отец Сергий Булгаков долгое время был сторонником идеи «христианского социализма». Реформы в Церкви – и канонические, и касающиеся приходской жизни – назрели давно, но они оказались в руках тех, кто рьяно изъявил готовность во всем сотрудничать с новой, откровенно безбожной властью. Так возникла «Живая церковь». Среди ее деятелей и сторонников было много людей искренних, жаждущих благих перемен, но были и завзятые властолюбцы и интриганы, не брезгующие предательством и доносами. При всем своем «модернизме» лидеры обновленчества – епископ Антонин Грановский, Александр Введенский, Владимир Красницкий и другие – оказались приверженцами давней и худшей церковной традиции – искать опору и поддержку в светской власти, забыв слова из псалма, звучащие на каждой литургии: «Не надейтеся на князи, на сыны человеческие, в них же несть спасения».
В 1922 году обновленцам удалось добиться заключения под домашний арест патриарха Тихона. Как раз в это время Бердяев готовился к высылке из России, и ему часто приходилось бывать в ГПУ.
О том, чему ему там довелось быть свидетелем, мыслитель поведал в автобиографической книге «Самопознание»: «Однажды я пришел в Гепеу и дожидался следователя, заведывавшего высылкой. Я был поражен, что коридор и приемная Гепеу были полны духовенства. На меня это произвело тяжелое впечатление. К Живой церкви я относился отрицательно, так как ее представители начали свое дело с доносов на патриарха и Патриаршую церковь. Так не делается реформация, которой я сам хотел. В приемной Гепеу я столкнулся с епископом Антонином, которого я встречал в Петербурге. Епископ Антонин был один из самых талантливых и передовых русских епископов, он играл активную роль в Религиозно-философских собраниях. Но его роль в образовании церкви возрождения была некрасивой, он постоянно угрожал и доносил. Епископ Антонин подошел ко мне, поцеловал меня и хотел вести со мной интимный разговор, вспоминая прошлое. Разговор в приемной Гепеу мне показался неуместным, и я был с ним очень сух. Это было одно из последних моих впечатлений от советской России и не радостных»[345].
Что же испытывал Вяч. Иванов в эти «минуты роковые»? Октябрьского переворота он принять не мог, видя его враждебность высшим духовным, нравственным и культурным ценностям и циничную бесчеловечность, лежащую в основе идеологии и политики большевиков. Но, в отличие от своих друзей Мережковского и Гиппиус, он не вступил на путь открытого противостояния этой новой власти. Он просто был
