В ТЕО Вяч. Иванов заведовал историко-театральной секцией, кроме того, руководил «Кружком поэзии» при Литературном отделении Московского Государственного института декламации, вел занятия в различных секциях Пролеткульта. Довелось ему участвовать и в дискуссиях с Луначарским. Тот вообще очень любил организовывать диспуты на самые разные темы – литературные, политические, экономические, философские, религиозные. На последних он обычно выступал с позиций воинствующего атеизма и материализма, предпочитая спорить с противниками диаметрально противоположных взглядов. Оратором и полемистом Луначарский был очень сильным. Часто такие диспуты с его участием происходили в большой аудитории Политехнического музея, куда собирались тысячи слушателей. На одном из них Луначарский, упиваясь собственным красноречием, провозглашал атеизм. Когда он закончил, аудитория долго рукоплескала ему. Вслед за ним на эстраду вышел Вяч. Иванов. Он начал свою речь тихим, однако всем слышным голосом, словно бы проникновенно обращаясь к сердцу каждого слушателя. Говорил он о Христе и антихристе, о Боге, страдающем за людей, о Церкви, которая созидалась прежде и созидается теперь на Русской земле молитвами, скорбями и подвигами святых исповедников и мучеников, рассказывал житийные легенды, читал стихи. После того как он умолк, какое-то время в зале стояла совершенная тишина. О таких мгновениях говорят – «будто ангел пролетел». И вдруг зал взорвался громом аплодисментов…
Почти в одно время с Вяч. Ивановым поступила на службу в Наркомпрос его дочь Лидия. Она устроилась в Музыкальный отдел (МУЗО), который располагался у Пречистенских ворот, на углу Волхонки и Гоголевского бульвара, в здании Первой мужской классической гимназии, где когда-то учился ее отец. Возглавлял этот отдел композитор Артур Лурье, знакомый Вяч. Иванова еще по Петербургу. Вместе с Лидией там работала Надежда Яковлевна Брюсова – сестра поэта. Она предложила ей стать наркомпросовским инструктором музыки в школах – читать лекции учителям и давать показательные уроки детям. О школьной обстановке тех лет Лидия Иванова вспоминала: «В эти переходные годы школы были в хаотическом состоянии. Учителям было указано дать детям полную свободу. Детей же поощряли к слежке за учителями и писанию доносов»[352]. То, что для московских гимназистов времен Вяч. Иванова было несомненной низостью, достойной глубокого презрения, теперь становилось нормой.
Жизнь продолжала ухудшаться. Наркомпросовский паек спасал от голода. Но квартира, где жили Ивановы, все больше приходила в негодность, как и дом в целом. Будучи «экспроприированным», оставшись без хозяев, он лишился и заботы, и благоустройства. От холода начали лопаться водопроводные трубы. В 1918 году семья переехала с Зубовского бульвара в Большой Афанасьевский переулок, 41, и поселилась, как и прежде, на третьем этаже. Дом этот, на углу Арбата и Большого Афанасьевского, стоит и сегодня. Вяч. Иванову отвели половину квартиры, где вместе с ним жили Вера Константиновна, Лидия, шестилетний Дима и неразлучная с ними Мария Михайловна Замятнина. В то время жилищная норма составляла шесть квадратных метров на человека. Ивановым очень повезло с соседями по квартире. Рядом с ними жил известный московский врач-педиатр Василий Яковлевич Гольд с женой и сыном. Это были настоящие арбатские интеллигенты, хранящие вопреки нечеловеческим условиям жизни благородство, достоинство и постоянную верность ценностям культуры. О их семье писала исследовательница И. В. Корецкая: «У Гольдов нередко собирались люди литературно-артистической Москвы. Душой этих встреч была хозяйка дома, жена Василия Яковлевича, Людмила Васильевна Гольд (1877–1926), с юности поклоняясь искусству, она стремилась жить в его мире. Училась скульптуре в 1905–1914 гг. в Париже, в мастерских академии Гранд Шомьер у Бурделя, в Москве дружески общалась с С. Коненковым (сохранившем ее облик в мраморе), занималась у Н. Андреева (написавшего ее портрет)… О прекрасном и вечном беседовали и в гостиной Гольдов, где стояло пианино Блютнера, на котором игрывал Рахманинов, висели старинные полотна и поблескивал гарднеровский фарфор. И хотя на печке-“буржуйке” варилась лишь надоевшая “пша”, и чай с таблеткой сахарина завершал трапезу, которую разделял порой и Вяч. Иванов, собравшиеся у уютного очага увлеченно слушали чтение стихов автором “Cor ardens” и “Нежной тайны”»[353].
Зимой следующего года отопление перестало работать и в доме в Большом Афанасьевском. На стенах появилась изморозь. Стали лопаться трубы. Выручала лишь «буржуйка». А еще раньше заболела Мария Михайловна. Ее поместили в больницу. Весной 1919 года во время эпидемии сыпного тифа она заразилась там и умерла. Своего верного друга, давно ставшего родным человеком в их семье, Ивановы похоронили на Новодевичьем кладбище рядом с могилой В. Ф. Эрна. Гроб для Марии Михайловны пришлось сколачивать из досок со щелями.
