Мне довелось узнать Вячеслава Иванова в пору его творческой зрелости. Ему предстояло еще прожить полное исканий и жизненных испытаний целое 25-летие. Но уже в Баку в его стихах было заметно стремление к большей ясности и простоте – простоте высокой, пушкинской…
Анализ звукописи в лирике Пушкина и разработка проблемы звукообраза у Пушкина в трактовке Вячеслава Иванова опередили наших пушкиноведов, а также историков и теоретиков стиха… Вячеслав Иванов не принимал теории искусства для искусства. В его представлении искусство всегда служит самопознанию человечества. Художник должен быть “солью земли”. Все решительнее не принимая принципа индивидуализма, лежащего в основе философии Ницше, его антигуманизма и агрессивного имморализма, Вячеслав Иванов приходит к идее всенародности искусства. Он преодолевает ограниченность индивидуального сознания и сосредотачивает внимание на идее о сверхличном, всенародном и всечеловеческом – о “соборности” и “хоровом начале” в жизни и в искусстве»[385].
Другим бакинским студентом, ставшим своим человеком в доме Вяч. Иванова, был Моисей Семенович Альтман – поэт, постоянный участник заседаний «Чаши», филолог-классик, впоследствии доктор филологических наук, автор многих литературоведческих трудов, в том числе книг «Читая Толстого» (Тула, 1966) и «Достоевский по вехам имен» (Саратов, 1975). Приходя к Вяч. Иванову в гости, Альтман подолгу беседовал с ним, записывая высказывания учителя. Впоследствии он частично опубликовал записи этих бесед в «Ученых записках Тартуского университета» за 1968 год (вып. 209). Вот некоторые из них: «Я процитировал стихи Бальмонта:
Вячеслав Иванович взъярился:
– Какая пошлость! Ведь сходство собаки со львом только внешнее и случайное, и сказать так, как сказал Бальмонт, значит сказать рифмованную пошлость. Бальмонт, впрочем, пошлости часто говорит. Он, конечно, поэт подлинный, первоклассный, но, к сожалению, слишком много (скажем скромно – 70 %) писал ненужного: перепевы самого себя, повторения, случайное, внешнее, а иногда и пошлое. Но вообще-то он поэт не пошлый. Вот у Пушкина нет ничего пошлого, и я, любя Пушкина и ненавидя пошлость, не могу не сердиться на Бальмонта…
– Два порока губят Бальмонта, – сказал В. И., – бедность языка и отвлеченность. Он самый отвлеченный поэт наших дней. В ранней своей фазе, когда он пел мимолетное, он был конкретным и поэтическим. Но потом он без конца стал разговорчивым, становился все более и более отвлеченным и все менее и менее поэтическим…
Я начал читать “Облачную лестницу”: “Если хочешь в край войти, вечно золотой, Облачную лестницу нужно сплесть мечтой”. – Как, в край? – переспросил В. И. – в страну? Ах, как этот географический “край” неуместен в царстве грез. А этот рецепт (“нужно”) как непоэтичен! Греза поэта очень милая, но язык не на высоте.
– Блок первый из современных русских поэтов. В обычной речи такой простой, он как бы двух слов связать не может, а в своих стихах, оказывается, он знает о вас интуитивно такие вещи, такие ваши интимные переживания, какие никто другой не знает. Блок и благозвучнее Бальмонта, и талант первоклассный…
Поэма “Возмездие” кажется В. И. “неубедительной, – самая фабула – неясна, хотя некоторые страницы и блистательны, но пушкинская форма не подходит к современной сложности, она кажется золотой ризой на мертвеце… Лирические же стихи Блока великолепны, законченны, поэтичны”… Большое значение придает В. И. “Скифам” Блока…
– Мой друг Рачинский рассказал мне такой анекдот. Пришел некий великий грешник на исповедь. Исповедующий спрашивает его: “Ты убивал?” – “Грешен”. – “Прелюбодействовал?” – “Грешен”. – “Разбойничал?” – “Грешен” и т. д. Наконец, спрашивает он: “Еретик?” – “Боже упаси!” Вот таков и я. Во всем грешен, но не еретик: в искусстве, как в религии, есть правовкусие и вкус еретика. И именно вкус еретика у Брюсова, возгласившего: “Но последний царь вселенной, Сумрак! Сумрак! – за меня!” Да, Брюсов жрец, пусть маленький, но очень старательный, именно этого сумрака, этого зла…
– А вот Андрей Белый, по-моему, стихом не владеет. И потому, быть может, не владеет, что так тонко знает технику стиха. В поэзии он только экспериментатор. Но он гениален в прозе. И его “Петербург” одновременно и неудавшаяся, и гениальная книга. К тому же Белый – колоссальнейший ум, необычайный диалектик, с огромными познаниями, и, как личность, пожалуй, более сложное явление, чем даже Ницше. Но он безумец, и это “красиво”, когда слышишь это слово, но очень мучительно, когда с безумцем приходится жить. И он имеет еще несчастное свойство – все, что говорит и пишет, сейчас же и печатать…
