Вячеслав Иванов полностью

В книге Вяч. Иванов рассматривал архаические прадионисийские культы, имена страждущих божеств которых сохранились в мифологических преданиях, став предтечами и древними ипостасями дионисийства. К ним относился и явно пришедший с Востока миф об Адонисе и Астарте, в Греции получившей имя Афродиты, и о Загрее, и об Актеоне, и об Оресте и Пиладе, и об Орфее, и об Аристее, и о Геракле. Иногда мотивы таких мифов причудливо переплетались, образуя новые варианты, но неизменно в их основе лежал образ страдающего и гибнущего бога или героя, как Адонис, убитый во время охоты кабаном, Актеон – олень, разорванный своими же собаками, Орфей, растерзанный вакханками (разрывание тела на части было очень характерно для этого мифологического пласта), или Геракл, сам отдирающий от себя вместе с кусками тела прилипший к нему отравленный плащ. Так, о последнем Вяч. Иванов писал: «Древнейшая история Геракла в эллинстве – история неудавшейся попытки объединить элемент будущей Дионисовой религии вокруг этого “героя-бога”, как именует его Пиндар… наименованием, собственно подобающим одному Дионису. Много причин обусловило неудачу: и печать доризма, которую постепенно, застывая и каменея, принимает его уже только подвижнический образ, – и его отчужденность от жизнемощных корней материкового, фракийско-парнасского оргиазма, – и, наконец, сама устойчивость представления о нем, исключающая ту не героическую, но божественную легкость превращений, какая прежде всего оказалась необходимой для владыки смерти и возрождения, для бога нижнего и вышнего вместе, для небожителя и внезапного стихийного демона в одном лице. В свою раннюю пору Геракл (по-видимому – Сандон хеттского Тарса) был прадионисийским сопрестольником оргиастической богини, умирающим на костре и воскресающим, увенчанным виноградными гроздьями, грозным своими рогами и обоюдоострой секирой. Он был тогда и навсегда остался своего рода богочеловеком, претерпевающим страсти. В свою позднейшую пору он непрерывно сближается в свойствах, судьбах и деяниях с Дионисом, во всем ему уподобляется, но при этом остается себе верен так, что черты сходства кажутся проистекающими из его самобытной природы: всегда эллины чувствовали его исконную независимость от Диониса и не забыли в нем своеобразного предтечи Дионисова… Геракл страждущий, умерший и возведенный на Олимп, предполагает утверждение Дионисовой религии как предварительное условие… Безумие, налагающее на героя дионисийскую печать (Беллерофонт, Алкмеон, Орест, Аянт), было простым следствием усмотрения одноприродности Геракла и Диониса… Геракл и Дионис воистину братья. Боги не могут победить Гигантов без помощи двух героев, рожденных Зевсом от смертных матерей – Семелы и Алкмены… Оба служат мистическим звеном, соединяющим мир живых и мир загробный…»[393]

Вяч. Иванов глубоко исследовал прадионисийские и дионисийские корни двух основополагающих жанров древнегреческой поэзии – трагедии и дифирамба. Особенно сильно это первозданное мистериальное начало было присуще первому трагику Эллады – Эсхилу, чьи драмы перевел Вяч. Иванов. В беседе с М. С. Альтманом он признавался, что замышлял издать в трех книгах свои переводы Эсхила, а в четвертой – статьи о нем. Замысел этот не осуществился. Но в 1989 году в издательстве «Наука» были опубликованы ивановские переводы Эсхиловых трагедий и в качестве приложения к ним – четыре главы из «Диониса и Прадионисийства».

Утверждал Вяч. Иванов и то, что в дионисийстве и прадионисийстве таились глубинные, хотя и смутные, предчувствия христианства, смысл которых окончательно и ясно раскрылся в Таинстве Евхаристии и в песнопениях литургии, где явственно слышались отголоски Эсхиловых хоров, их перекличка: «Уверовавшему эллину, воспитанному на страстных мистериях, христианство естественно должно было явиться только реализацией родных прообразов, предчувствий и предвестий, – зрением лицом к лицу того, что прежде было постигаемо гадательно и видимо как сквозь тусклое стекло. Воспитательной задачей церкви, естественно, прежде всего, оказалась задача – бороться с представлением, что новая вера только вид однородных мистерий, – внушить убеждение, что церковные таинства – мистерии окончательные и единственно спасительные, не затемненные, а совершенные, не преобразовательные, а осуществительные… Трагедия была глубочайшим всенародным выражением дионисийской идеи… Так эллинский мир создает почву для христианства, которое уже в самой колыбели своей, какою была “Галилея языческая” (Ис. IX, I; Матф. IV, 15), кажется проникнутым символикой и пафосом дионисийства»[394].