В мае 1912 года Вяч. Иванов с Верой и Лидия уехали во Францию. Вскоре вслед за ними туда отправилась и М. М. Замятнина, «домашний гений» семьи, бессменная хранительница очага Ивановых, никогда не оставлявшая своих друзей. Вячеслав работал над стихами, которые составили «Нежную тайну». Тем же летом у него и Веры родился сын. Мальчика назвали Димитрием. Затем семья перебралась из Франции в Италию, где в Риме Вяч. Иванов продолжал научные исследования. Дочь вспоминала: «Вячеслав был счастлив и весел в своем любимом Риме. Он много и усердно работал»[248]. В греческой церкви в Ливорно их с Верой обвенчал тот же, теперь уже очень старенький священник, что когда-то совершил венчание Вячеслава и Лидии Дмитриевны. Младенец Димитрий был крещен в православном храме во Флоренции. Зиму, весну и лето 1913 года Ивановы провели в Италии. Правда, в мае уехала Лидия, чтобы поступать в Московскую консерваторию, – у нее открылся талант композитора. Вяч. Иванов и Вера с сыном вернулись в Россию только осенью, но уже не в Петербург, а в Москву. «Башенный» период в жизни поэта полностью исчерпал себя. Наступал новый этап духовного накопления – время тишины и сосредоточенности.
В Москве Вяч. Иванов с семьей поселился на Зубовском бульваре в доме номер 25. По сравнению с шумным, кипучим Петербургом родной город был по-прежнему тих и уютен, несмотря на размах деловой жизни, промышленности и строительства. Хотя облик его значительно изменился благодаря появлению новых пяти- и шестиэтажных доходных домов. Все затраты застройщиков и домовладельцев достаточно быстро окупались: иметь такой дом в Москве было выгоднее, чем золотой прииск в Сибири. Чаще всего здания эти строились в неоклассическом стиле. Квартиры в них – обычно от пяти до восьми комнат – были очень удобны и уютны. На верхних этажах они стоили дешевле, чем на нижних, по причине трудности подъема. В таком доходном доме и наняли квартиру Ивановы. Лидия вспоминала об этом жилище: «Наша квартира в Москве была меньше, чем на Башне: комнат было пять. Две выходили окнами во двор и три на Зубовский бульвар, посреди которого был широкий сквер с лужайками, скамейками и развесистыми деревьями. Вид из всех трех комнат был великолепный, т. к. квартира находилась на верхних этажах, а впереди не было высоких домов; перед нами расстилалась широкая, открытая панорама на весь город.
Первая из этих комнат служила столовой, вторая гостиной, но в обеих находилось по широкому дивану, на которых можно было спать. Последняя комната принадлежала Вячеславу. Богатая библиотека покрывала все стены ее до самого потолка. Вячеслав любил, чтобы его постель была в алькове, замаскированном занавесями и книжными шкафами. На окне были гардины, на полу ковер. Господствовал темно-красный бордовый цвет»[249].
Для Вяч. Иванова наступила теперь другая жизнь – тихая, размеренная, в чем-то похожая на ту, что была у него в годы учения в Берлине, без радений ночи напролет, без неожиданных визитов приехавших издалека друзей, привыкших надолго останавливаться на «башне», но протекающая между семейными заботами, ежедневным трудом в кабинете, докладами и лекциями. Работал Вяч. Иванов очень много и плодотворно: писал стихи и эссе, переводил Алкея и Сафо. Переводы эти вышли вскоре отдельной книгой: «Алкей и Сафо. Собрание песен и лирических отрывков в переводе размерами подлинников Вячеслава Иванова со вступительным очерком его же. М., 1914». И стихотворные размеры, и повседневная жизнь Эллады, подобно живому ключу питавшая ее поэзию, были переданы Вяч. Ивановым с необычайной точностью, как, например, в этом отрывке из Сафо:
Или же в другом:
Позже строки эти аукнулись в стихотворении Мандельштама «На каменных отрогах Пиэрии»:
