— И под наружное наблюдение, но ненавязчиво. На шпиона он точно не тянет.
— Согласен, чутьё подсказывает. Эх, если б я ещё гранатомёты за полкилометра чуял…
— Брось, Андрей Михалыч, не кори себя, восемь лет прошло… Супермены в Голливуде, а у нас простые люди, — срифмовала она. — Знаешь что, огромная просьба, организуй мне сегодня тихий домашний вечер, чтоб ни одна сволочь, никакие бизнес-планы, чтобы Хромов со своим «Хеннеси» и пошлым букетом из алых роз, чтобы никто… Сделаешь?
— Постараюсь, — смутился Астахов. — Не боитесь, что Лизанька вашего поэта до вечера со всеми его рифмами проглотит и выплюнет?
— Я его предупредила, но пусть для него это будет первое боевое крещение. Я же на работу его наняла, а не на покой.
— И зачем вы её держите?
— Сама себе удивляюсь, Михалыч. К ней привыкаешь, как к яду в малых дозах.
Охранник Володя понравился Словцову с первых же минут. Есть такие люди: от них на всю округу веет природным добродушием, они жизнерадостны и подчеркнуто вежливы. Внешне он ничем не напоминал суровых верзил, охраняющих тела. Напротив, имел аскетическое телосложение, зато весьма цепкий взгляд, и для него не осталось незамеченным, что Павел глянул на него с некоторым сомнением.
— Да, я не мастер спорта по бодибилдингу или вольной борьбе, — приветливо улыбнулся он, — я только чемпион России по пулевой стрельбе.
— А я — Павел Словцов, вообще никто. На сегодняшний день официальный друг Веры Сергеевны, — реабилитировался поэт.
— Ну, это уже немало. А для меня это вообще всё.
Они сели в машину. И уже в салоне охранник протянул руку:
— Меня зовут Владимир Среда…
На вид ему было лет тридцать. В отличие от остальных стрижку он имел не короткую, а такую, которую в семидесятые годы прошлого века называли молодёжной.
— Среда?..
— Да, это не кличка, фамилия. Мама с детства говорила: будешь, Володя, ты у нас посередине. Так и получилось. Кажется, что посередине должно быть этакое состояние покоя, а, получается — стоишь в толпе, давят со всех сторон сразу, если слабый — раздавят и забудут. Даже тем, кто впереди проще. На них, если давят, только сзади, или снизу, потому у них только один путь остается — вперёд или вверх. А вот последним иного не остаётся — только давить. Хотя, если пораскинуть мозгами, они из эгоизма своего, из зависти давят, а то и от тупости, быдловатости. У них-то путей в три раза больше. Просто повернулся на сто восемьдесят градусов, и целый мир перед тобой, а не спины более удачливых граждан.
— Целая философия получается, — задумался Словцов, — отфамильная. Я, выходит, из тех последних, из тех, кто догадался повернуться на сто восемьдесят…
— Во-во! Ещё только успел повернуться, а уже столкнулся лицом к лицу с первыми. Вроде как круг получается…
— М-да… Это первое лицо мне понравилось.
— Вера Сергеевна? Красавица и умница!
— Комсомолка, активистка, понимаешь, — улыбнулся Павел, передразнивая известного актёра.
— Щас вас там Лиза встретит…
— Предупреждён.
— А, ну тогда, значит, шока не будет, и мне не стоит оставаться у ворот и ждать, что через минуту вы с сумками выкатитесь на улицу и помчитесь в аэропорт.
— Вдруг с сумками выскочит незабвенная Лиза, — напыжился Словцов.
— Вот это вряд ли. Уж если её Шахиня, простите Вера Сергеевна, не может выставить…
Словцов ухватился за новую цепочку знаний.
— Шахиней Веру Сергеевну все подчинённые зовут?
— Нет, в основном охранники и водители, по большей части мужская составляющая коллектива.
— Это связано с какими-то её особенностями, манерами?
— Да нет. Просто однажды к ней сватался один богатющий и влиятельный кавказец. Так он всё называл её «шахиня моя». Привёз с собой роту нукеров, целую гостиницу расквартировали и доставили массу неприятностей ОМОНу своим непосредственным поведением.
— И она ему отказала?
— Ага, она-то шахиня, а он бывший тракторист совхоза Красная Гора. Обычный алчный самец. Образование три класса, хотя считать умеет до нескольких миллионов. Приехал с полной уверенностью, что Вера кинется к нему в объятья, а город превратится в его аул.
— А вы, Володя, судя по речи, вовсе не по мишеням учились.
— Будете смеяться. Я окончил музыкальное училище по классу фортепиано, а потом ещё исторический факультет университета. Правда, по полученным специальностям мне работать не приходилось. Ребята надо мной часто прикалываются: что ты нам Бетховена, ты нам «Мурку» слабай!
— Как Шарапов?
— Да могу, конечно, хоть и сажусь за инструмент редко. Мечтал в ансамбле играть, но тренер сказал, что я одним указательным пальцем любого Баха разбабахаю. Да и выбора особо не было… Сессии сдавал в тире.
— А я вот и не выбирал ничего. Стихи писал. Даже несколько книжек вышло, — признался Павел.
— Круто.
— Да ничего особенного. Кому теперь нужны стихи?
— Не скажите! Вот я своей Светланке признавался в любви в том же тире. Семьюдесятью пулями написал: я тебя люблю. А она мне так, будто каждый день такое видит: а стихами можешь? А стихами я не могу. Вот такая проза жизни.
— Но в итоге, я понимаю, замуж она за стрелка вышла.
— Вышла, — широко улыбнулся Володя.
