Между тем они въехали в район, сплошь состоявший из разнокалиберных коттеджей-особняков. Многие были не достроены, но почти все претендовали на яркую индивидуальность. Хозяева явно соревновались. Примечательно, что на въезде стоял опорный пункт милиции, откуда машину внимательно осмотрел заспанный сержант.
— Шанхай, — пояснил Володя, повернув к огромным стальным воротам, окрашенным серебристой краской.
По мановению маленького пульта в его руке, ворота гостеприимно раскрылись, обнажая весьма внушительную парковку, внутренний двор с хозяйственными постройками, летнюю беседку, дремлющий в углу мангал, и витые чугунные фонари с круглыми плафонами — головами — вдоль очищенных от снега дорожек.
Сам дом — трехэтажный особняк красного кирпича стоял в центре двора. С разных сторон кирпичной ограды на него целились камеры видеонаблюдения, крыльцо представляло собой открытую веранду, где летом легко можно было устроить чаепитие для большой семьи. Даже в этом районе престижа и броского благополучия дом госпожи Зарайской вздымался над другими красной черепичной крышей, из которой геометрически выверено поднималась прямоугольная вытяжка то ли камина, то ли кухни. «Сколько стоит содержать такую махину?», невольно озадачился Словцов. Ему предстояло войти в совсем другой мир.
У ворот машину встретил другой охранник. Он перекинулся парой слов с Володей и внимательно осмотрел Словцова.
— Удачи, — подмигнул Володя, протягивая Павлу руку.
Было в его пожелании что-то неподдельно дружеское, и Павел с благодарностью принял рукопожатие.
— А книгу со стихами и автографом для моей Светланы как-нибудь сделаем? — смущаясь, попросил Володя.
— Обещаю, — заверил Словцов.
Володя нажал кнопку домофона, и на крыльце появилась молодая особа в ярко-красном спортивном костюме. Въедливым надменным взглядом она просверлила Павла насквозь и недовольная явным аскетическим видом поэта демонстративно повернулась к двери.
— Это друг Веры Сергеевны, — предупредил Володя.
— Да мне хоть папы римского, — не оборачиваясь, ответила девушка, потом вдруг остановилась, глухо хохотнула и всё же повернулась: — Его, случайно, не Пьер Ришар зовут? Очень похож на игрушку…
— Его зовут Павел Сергеевич, он, между прочим, поэт, — заметил Володя, подавая Словцову сумку из багажника.
— А, ну значит, будет оды нашей Шахине писать. Омар Хайям.
Словцов на всю эту словесную кутерьму никак не реагировал. Он сразу понял, что Лиза относится к той категории женщин, у которой виноваты все и вся, кроме них самих. Знает Омара Хайяма, уже неплохо. Между тем, она была красива, как девушка с обложки гламурного журнала. Высокая, стройная, порывистая… Двадцать восемь, от силы — тридцать лет. Надменности и холодности её взгляду подливали ярко-зелёные глаза. «Линзы у Лизы?», спросил себя Слолвцов в рифму. Тёмно-каштановые волосы были собраны на затылке роскошным хвостом, что, в свою очередь, подчеркивало спортивный стиль. «Боевая лошадка», оценил Павел.
В дом он входил с установкой ничему не удивляться, ни на что не реагировать, да и вообще как-то не вовремя возник вопрос о туалете, за что он проклинал свой разнеженный долгими созерцаниями организм.
Весьма длинная прихожая, идущая мимо дверей подсобок, выходила в гостиную в темно-зелёных тонах, в центре которой стоял низкий стеклянный стол, а на стенах умело и со вкусом размещались несколько натюрмортов и офортов. Мягкие кресла для посетителей под цвет стен, аудио и видео аппаратура хай класса, к одной из стен примыкал компактный, но весьма насыщенный экзотическими бутылками бар. Из гостиной вели четыре двери и лестница на второй этаж. На стене вдоль лестничного марша ступенями поднимались фотографии одного и того же природного ландшафта во все сезоны, при всякой погоде, в разное время суток. Выглядел такой ход оригинально.
Мысль о санузле не давала Словцову покоя, и он атаковал спину Лизы фразой:
— Не подскажете, где мои апартаменты?
— Подсказывают двоечникам на уроках, а вам — на второй этаж, дверь сразу направо от лестницы. Если вздумаете шарашиться по дому, то я не экскурсовод.
— Это я понял сразу…
