— Если я не найду под губами твоего плеча, то меня уже не будет волновать вселенская пустота вокруг, — прошептала Вера, клонясь к плечу Павла.
— Знаешь, в романе я предпочёл бы максимально отложить близость главных героев куда подальше, дабы тянуть читателя вдоль по Питерской, а в реальности у нас получилась вспышка, всполох, замыкание. Странно, но я горю, сгораю с удовольствием и мне абсолютно наплевать на всё, если в этом, во всём нет тебя. Мне самому себе хочется сказать: так не бывает. И я боюсь спугнуть то, что мы иногда называем счастьем.
Джордж Истмен смотрел в зеркало. Оттуда на него невозмутимо взирал безупречный английский джентльмен. Сорокалетний, слегка седоватый, с цепким взглядом неприсущих мужскому полу зелёных глаз и этакой непрошибаемостью в выражении лица. «Надо было выброситься из жизни, как из окна, иначе не в первый, так во второй раз или с третьей попытки выбросили бы меня», подумал на английском языке Джордж Истмен, пытаясь разглядеть собственное прошлое в собственном отражении. Отражение было беспристрастно. Он столько лет работал над этим отражением, что мог бы гордится им, его достижениями, его безупречному английскому, позволяющему легко перепрыгивать с одного лондонского диалекта на другой, отчего его легко принимали за своего в любых кругах.
— Но неужели я опоздал? — спросил себя Джордж на русском языке с лёгким акцентом и замолчал, вслушиваясь в послезвучание речи, языка, которым не пользовался принципиально в течение восьми лет.
Подданный Её Величества, гражданин Соединённого Королевства, в полностью вычеркнутом прошлом — Георгий Зарайский стоял перед зеркалом и не мог определить кого в нём больше: собственно Зарайского или Джорджа Истмена? Зато отец сразу определил. Ни Джордж Истмен, ни Георгий Зарайский не знали, как теперь относится к собственному неосмотрительному поступку. Кто бы мог подумать, что сердце отца не выдержит явления покойного сына? Не столько даже явления, сколько — нескольких слов, высказанных сыном хладнокровно и взвешенно. Столько лет репетировал эти фразы… Сердце, на которое он никогда не жаловался. Стальное сердце русского разведчика не было готово к тому, что у него сын англичанин? И пришлось уходить из подъезда, как преступник с места преступления. Это был уже второй поступок, который не давал ему покоя.
Из подъезда вышел уже точно не Георгий Зарайский, а Джордж Истмен, который хладнокровно вызвал по мобильному телефону бесполезную неотложку, а сам телефон швырнул в ближайшую урну.
Да, шесть лет назад он мог обратиться к отцу за помощью, но не было гарантии, что в конторе отца нет кротов с противоположной стороны. Вообще не было никаких гарантий, кроме одной — собственной смерти. И Георгий Зарайский предпочёл умереть, предварительно выведя львиную долю капиталов в иностранные банки и надёжно спрятав. Но Веруня-то какова? Оставшуюся треть он вновь превратила в империю. Женщина, которая никогда не интересовалась ни счетами, ни движимым-недвижимым, нырнула в бизнес, как золотая рыбка в аквариум. Нет, нырнула, может, как обычная, но быстро стала там золотой.
Незапятнанный паспорт гражданина Великобритании обошёлся Георгию дороже, чем собственные похороны. И шесть лет понадобилось, чтобы идеально легализоваться. Теперь оставалось самое простое: жениться на собственной русской жене, о которой он так и не смог забыть все эти годы. Но сейчас он вынужден был со стороны наблюдать за похоронами своего отца, точно также, как когда-то наблюдал за собственными. Свои-то ему, прости Господи, понравились…
