Вере не удалось уговорить маму поехать с ними, чтобы немного развеяться, а заодно хоть раз посмотреть, где и как живёт её дочь.
На девять дней пришёл сбежавший по такому случаю из больницы Хромов, который хорошо знал Михаила Ивановича. Последний, как выяснилось из пьяной исповеди Юрия Максимовича, не раз спасал его от матросской тишины, возвращал ему утраченные после общения с автоинспекторами водительские права, а пару раз буквально помог избежать лишнего свинца в организме. С Павлом он стал вдруг или не вдруг подчёркнуто дружелюбен.
— Мои телохренители просили, чтобы я выписал тебе премию, Павел Сергеевич, — сообщил он.
— Не стоит, мне и так платят за то, что я существую, — грустно улыбнулся в ответ Словцов.
— Хотел бы я такую работу, особенно рядом с такой женщиной, — позавидовал Юрий Максимович.
— Нелепость, несуразность, в сущности, невозможность моего положения заставляет меня предполагать, что подобная инверсия человеческой судьбы может происходить только с какой-то особой целью, определённой свыше, и каждый неверный шаг может привести к плачевным последствиям. Хотя это всего-навсего мой бытовой сенсуализм.
— Павел Сергеевич, ты для меня, дурака, попроще скажи.
— Да всё просто: мне хорошо, но ничего хорошего я от этого не жду.
— Ну, в этом ты, Павел Сергеевич, не одинок. Я, например, тоже уже ничего не жду. Уже всё есть, — криво ухмыльнулся он, — а вот радости я от этого не испытываю. Самое лучшее, что я мог бы в жизни обрести, досталось тебе.
Павел заметно смутился. Хромов ободрил его:
— Это Верин выбор, я его уважаю. Больше чем нас с тобой вместе взятых. Сколько женщин я знал, но только одну настоящую, все остальные какие-то фантомы, призраки здешнего мира, живущие исключительно по его правилам. Да и, знаешь, большинство таких, которым трахнуться, как стакан шампанского накатить. И вроде всё при них, но не хватает чего-то главного.
— А мне, наоборот, с такими не везёт, — улыбнулся, в свою очередь, Павел, — они меня за недомерка считают, за неполноценного. Хотя, честно признаться, стихи иногда слушают со слезливой тоской в глазах, и могут дать из жалости или ради интереса: а каково это со стихотворцем?..
Перед отъездом, Павел позвонил-таки Веронике. Они встретились в итальянской пиццерии буквально в нескольких шагах от Красной Площади. Пили кофе и поначалу обменивались дежурной информацией, отвечая на вопросы типа: «Как там мама, замуж не выходит?», «Вере Сергеевна — это надолго?», «Ты точно решила продолжать обучение там?», «Вот мама не прочь бы приехать в Штаты, а ты?».
— Знаешь, мне нравится их уверенность в том, что человек творец своей судьбы, — сказала Вероника.
— Пресловутая американская мечта? Тут есть главное заблуждение: те, кто так думает, путают судьбу и карьеру, ставят между ними знак равенства.
— Пап, а ты хоть что-то пытался сделать такого, чтобы выпрыгнуть из сдавивших тебя со всех сторон обстоятельств?
— Конечно, особенно сейчас. Я действительно выпрыгнул, но это не есть делание судьбы. Человек предполагает, Бог располагает. Я тебе не рассказывал, но сейчас расскажу, хотя, может, это и не очень удачный пример. В выпускном классе я вдруг решил стать военным лётчиком. Так решил, так загорелся, что стал усиленно заниматься математикой и физикой, с которыми до этого держался на почтительном расстоянии и тренировался по два часа в день.
— Не представляю, — улыбнулась Вероника.
