— Опять же: это даже не сами русские сказали, это Бисмарк, который их боялся и ненавидел. Я помню одну историю в тысяча девятьсот девяносто втором году в Москве. Тогда всем надо было срочно публично высказывать свою приверженность молодой демократии. Все торопливо выбрасывали свои… Как их?
— Партийные билеты, — подсказал Истмен.
— Точно. И хотя дураков, как водится, было больше, находились люди, у которых имелось другое мнение. Я тогда пробивал ситуацию по оборонке, слонялся по научно-исследовательским институтам, обещая самосвалы с долларами. Так вот, в одном из них я попал на показательное собрание. На нём разбирали поведение одного профессора, который открыто называл демократию предательством и ратовал даже не за коммунистическую идею, а за монархию. Представляешь?
— Легко.
— Помню, выступили несколько сотрудников, директор, ещё кто-то со стороны. Ох, как они гнобили этого пожилого и очень умного человека! Шоу! Ведь ещё год назад они также клялись в верности коммунистической партии и бегали в очередь к мавзолею. Наконец, дошла очередь до профессора. И знаешь, он весьма бодро и кратко доказал им, что все они дураки. Он сказал: мне кажется, в этом зале никто, кроме меня, не понимает сущности демократии, за которую вы тут рвёте глотки. Насколько я понимаю, демократия, в том числе, подразумевает возможность высказывать собственное мнение. Аргументировать, возражать и прочее. Вы же меня такого права лишаете. Примечательно, что я никогда не требовал от своих подчинённых, чтобы они придерживались моего мнения. Я никого не обещал уволить, лишить премии, как со мной было уже не раз. Я не отстранял людей от самых перспективных проектов. Я честно спорил, убеждал и оставался при своей точке зрения. Я-то предполагал что у нас демократия! А у нас какой-то демократический фашизм, доходящий до тяжёлой стадии идиотизма. Вот я и толкую: зачем нужна демократия, если все опять должны ходить строем и петь одну песню? Ваша единственная парадигма — вождь всегда прав. Вы пребываете в паразитирующей метемпсихозе и мастурбируете социологическими понятиями. Попробуйте мне возразить!
— Возразили?
— Нет, но уволили. Потом, оказалось, поторопились. Профессор был одним из немногих, кто работал в сфере нанотехнологий, а ещё он оказался другом большой шишки из органов госбезопасности. Поторопились… Директора сняли через неделю. Профессора восстановили. Хотя на место директора всё равно назначили одного из тех, кто вместе с прежним сживал старика со свету. Так что не будем торопиться. Полагаю, что наш поэт уже пустился во все тяжкие, и, как всякий русский, разводит тоску водкой.
— Водка — универсальное лекарство. Но пойми, Колин, не стоит недооценивать этого… как его?.. Словцова. Я наблюдал за ним со стороны. Даже читал его стихи. Это умный человек. Уж точно не массовая серость, жующая информационные и телевизионные шоу-программы, разработанные для них специально в Лэнгли. И хочу тебе напомнить, что русские поэты в крайних обстоятельствах могут быть опасны. Если б Пушкин выстрелил первым, одним педиком на земле было бы меньше. И ещё неизвестно, кто будет на его стороне из сильных мира сего.
— Уж не боишься ли ты совратителя собственной жены? — ехидно прищурился Уайт.
— А… — отмахнулся, как от мухи, Истмен.
— Николай Первый, во всяком случае отпустил Дантеса с миром…
— Николай первый не повесил Дантеса лишь потому, что рядом с ним пришлось бы повесить Данзаса, друга и секунданта Пушкина. А русскому офицеру негоже висеть рядом с грязным французским педиком, который трахается с дряхлым голландцем.
— Вау! Да не гомофоб ли ты, Джордж?! — притворно изумился Уайт.
— А ты будто испытываешь к ним тёплые дружеские чувства?
— Ну… Не то чтобы чувства. Работать с ними приходилось. Ты же знаешь, в нашей работе годится к использованию всё, что может быть полезным для дела. Так вот, Джордж, работают они не хуже, а иногда лучше других. Во всяком случае, до тех пор, пока ничто не угрожает их анальному счастью. Я благодаря этим ребятам подставил немало политиков самых разных рангов. Кстати, больше всего меня удивило их количество на политическом Олимпе, нормальным людям там неуютно и тесно…
— Это не новость, — поморщился Истмен. — Кто бы тогда стал проталкивать пресловутую толерантность? Кстати в Советском Союзе их садили в тюрьму.
— Да, — задумчиво продолжил Уайт, — хорошая была империя. Пока она существовала, у всех нас был неплохой такой страх, заставляющий шевелить мозгами. Нынешний образ врага в лице маленьких арабских государств или узкоглазых собакоедов — это стрельба из пушек по воробьям. Мне всегда смешно, во всех странах военные ведомства называются министерствами обороны, и ни в одной не скажут честно: министерство нападения. Правда, в СССР времён перестройки оно действительно разоружалось с таким шармом, на какой не способны даже лучшие стриптизёрши.
— Россия — это всё ещё одна седьмая суши, — напомнил Истмен.
— А никто об этом не забыл, — хитро прищурился Уайт.
