Третье утро в квартире Егорыча было тихим. Никто не пришёл читать нотации: ни Астахов, ни Володя. Проснувшись в похмельной тишине, нарушаемой только неровным стакатто капели за окном, Словцов порадовался жизни. Просто порадовался, потому что проснулся, а не угорел во сне от выпитого с вечера алкоголя. «Спасибо, Господи», подумал он, и потом добавил: «За то, что Ты меня терпишь». И хотя с точки зрения бренных земных дел его жизнь вновь не представляла никакого смысла (так он, во всяком случае, заставлял себя думать), была ещё какая-то пуповина, связывающая его с ней. То ли пресловутый инстинкт самосохранения, то ли вступающая в свои права весна, то ли образ Веры, не дающей ему покоя ни ночью, ни днём. Полагалось, наверное, побороться за этот образ, что-то предпринимать, спасать позднюю любовь… Но русский интеллигент во втором поколении Павел Сергеевич Словцов предпочитал похмельную тишину. Не то чтобы: на всё воля Божья (хотя от этого никуда), но лишние движения (полагал он) поднимают ненужные волны и мутят без того мутные воды. Что оставалось?
На столе что-то оставалось, и Павел поднялся с лёгким стоном от головокружения и барабанной дроби в области сердца. Эх, не то уже здоровье, чтобы лить в себя всё подряд в неконтролируемых количествах. Тем не менее, он плеснул в рюмку коньяка и, не раздумывая, опрокинул её в рот, подтянув следом дольку лимона. Уже после того, как третья разлилась привычным теплом по всему измученному организму, Словцов твёрдо решил, что дальше так нельзя… Но пока — можно. Иначе легко сойти с ума, получить гипертонический криз и стать осмысленным куском мяса. Представив себя на больничном одре, он тут же придумал название: человечина с печальными задумчивыми глазами.
После коньяка слабость несколько отступила, а мысленное пространство, на удивление, стало ясней, будто от коньяка в голове взошло солнышко и разогнало утренний туман. Минут пятнадцать он стоял под душем, вытягивая из себя какое-нибудь решение: собраться и уехать, напиться и устроить дебош, найти в этом городе хоть одного англичанина и набить ему морду, позвонить Вере… Просто так позвонить… Спросить, как дела… Но ведь и она не звонит…
Был ещё вариант: предаться воле случая. Просто выйти на улицу, пойти в магазин (благо — деньги ещё есть), купить снова спиртное и еду. Один день ничего не меняет… Или меняет? Вменяет… Невменяемых не вменяет! Ох уж это русское бытиё на авось!
Этот последний вариант утвердился сам по себе, как не имеющий достойной альтернативы. Выйдя из ванной и обильно поливая себя лосьоном после бритья, Словцов уже испытывал некий подъём и даже шутил, жалея, к примеру, что в продаже нет специального лосьона «после питья». Ну, чтобы сразу внутрь и снаружи… Ткнул кнопку на дистанционном пульте и, одеваясь, поглядывал местные новости на огромном плоском телеэкране, который явно был украшением квартиры Егорыча, занимая на противоположной от дивана стене центральное место в кругу почетных грамот и благодарственных писем от всевозможных государственных инстанций и общественных организаций.
Телевизор, как водится, устами комментаторов напористо говорил о недостатках, но ещё более напористо обещал всевозможные блага и усовершенствования. Поэтому «напористо» легко интерпретировалось в «нахраписто». Вечное русское «догоним и перегоним» создавало иллюзию всеобщей заинтересованности в каком-то движении. Другое дело, что на фоне зимы длиной в полгода никуда гнать не хочется. На печку и спать, и всякий, кто думает иначе, просто не русский человек. Поэтому очередной сюжет о сотрудничестве с “British petroleum” больше подходил к рубрике «как они нас имеют». Тележурналист вдохновенно рассказывал о поставке оборудования британскими специалистами, но Словцов уловил взглядом в общей толпе на экране лицо, которое явно не хотело попасть в объектив камеры. Мистер озабоченно скрывался за другими говорящими головами. Весьма успешно. В общем плане можно было различить только отдельные черты. Но Словцов легко узнал копию Зарайского.
— Я вас вижу, мистер Как-вас-там! — с ехидной улыбкой заявил он экрану.
Павел сел за стол и налил рюмку коньяка. Покручивая её за ножку, он начал рассуждать сам с собой вслух.
— Когда вас ставят в тупик, то предполагают — что вы разобьёте себе башку об стену в поисках выхода. То есть — ждут от вас предсказуемых действий, выверенных многочисленными психологами. А что, Павел Сергеевич? Как насчёт непредсказуемых действий?
