— О том, что я пытался покончить с собой? Не знаю. Я не общался ни с кем из школьных знакомых с тех пор, сразу уехал в университет. Я и поступил в тот универ, в который меня отправлял отец только потому, что он находился на другом краю страны, — сказал Эштон. — На летние каникулы приезжал редко — быстро нашел себе знакомых там, так что, может, о моем поступке мало кто знает. Это было глупо, сейчас я это понимаю.
— Ну, в основе своей он имел каплю рациональности, если ты действительно хотел сменить тему обсуждения, — хмыкнул Виктор. — А я в том возрасте за подобное спокойно бы воткнул Барри в задницу “розу” из бутылки. Очень ревностно относился к своему пространству, репутации и, — мужчина издал смешок, — своей чести. И мстителен был, как питбуль.
— Я не любитель физического насилия, — отозвался Эштон. — Даже сейчас. Мне кажется, что моральное унижение намного сильнее, чем физическое. Физическая боль проходит, а моральная, как видишь, до сих пор аукается.
— Это для объекта. А публика, тем более школьная, хочет хлеба и зрелищ. И торчащее из ануса бутылочное горлышко было бы весьма наглядным примером того, что следует за подобными приколами. Физическое проходит, да, но в школе ему жизни бы не было. Я бы не дал.
Виктор пожал плечами.
— Потом, правда, закончилась и школа, и такие мнительные замашки.
— Плохо, что мы учились в разных школах. Хотя с такими как ты я предпочитал не связываться в то время, — заметил Эштон.
— Почему? — полюбопытствовал Виктор. Общая причина была ясна — с такими вообще мало кто связывался — но Хил хотел узнать более конкретно.
— Потому что вы больше всех любили ставить подножки. И в то же время вы были какими-то фриками, нелюдимыми. Не поймешь, что у вас на уме.
— Вот что-что, а подножки я не ставил, — хмыкнул Виктор. — А если и ставил, то только в ответ.
— У всех по-разному, наверное, — пожал плечами Эштон. — В нашей школе было явное деление по кастам и все друг друга терпеть не могли. С жиру бесились.
— Это и у нас было, — отозвался Виктор. — Я только держался на расстоянии от всех. Потому что не бывает крыс больше, чем в собственном тылу. По мне, внутри объединений у нас грызлись куда активнее, чем между. Тише, но активнее.
— Сместить лидера и самому им стать — да, у нас такое тоже было. Или нагадить другому, а самому выглядеть выгоднее. Иногда все было слишком жестоко. Настолько, что моя запись еще просто цветочки. Были вещи гораздо хуже. Не зря говорят, что дети самые жестокие люди.
— Вот, — кивнул Виктор. — Говорю же, тебе вполне повезло.
Мужчина с некоторым усилием поднялся и пересел на диван рядом с Эштоном, устроившись полубоком. Здоровой рукой Хил прихватил любовника, а сам привычно дотянулся до шеи, целуя переход с плеча, а потом поднимаясь выше.
— Если в очередной раз не поругаемся, я вечером обязательно тебя поимею, — оповестил Виктор, обводя языком и прикусывая кожу на кадыке. Сложно было сказать, с чего именно он так перевел тему: из-за чего-то, услышанного в рассказе, или как обычно от недостатка тактильного контакта. Второе было точно — Вик заметил, что в таких разговорах любовник как минимум не реагирует на касания, а то и реагирует негативно, потому держал руки при себе, пока вся информация не была получена, а тема себя не исчерпала. Но первое он со счетов не сбрасывал, пока не анализируя все детально.
— Надеюсь, ты будешь любезен и не станешь сильно брыкаться, потому что снизу я сегодня не буду.
Эштон не стал сопротивляться, а даже чуть откинул голову, давая больший доступ к шее.
— И как ты себе это представляешь? В плане тебя сверху. Сейчас это как минимум неудобно будет, — сказал он, поворачивая голову к Виктору. — Серьезно, я понимаю, что тебе непривычно быть снизу, но это пока самый оптимальный вариант.
— Нормально представляю, — стоял на своем Виктор, продолжая ласкать шею Эша, не оставляя, однако, засосов. — Перевернуться на спину, в случае чего, я смогу всегда.
— А так будешь елозить по мне гипсом? — скептично поджал губы Эштон. Но положения все-таки не менял, чтобы не сбить любовника с нужного настроя. Хотя они наверняка успеют еще поругаться до вечера пару раз.
— Физическая боль мне не очень нравится, — хмыкнул Виктор, перемещаясь поцелуями за ухо любовнику и втягивая в рот мочку. — Потому нет, гипсом елозить не стану.
— А мне кажется, что физическая боль тебе очень даже нравится, только ты ее больше любишь доставлять. Если брать в расчет твои стягивания, удушения или побои, — фыркнул парень. — И, может, мы не будем ждать до вечера?
— Побои от вспыльчивости, а связывание и удушение не должны приносить боль, у них иная цель, — выдохнул Хил, переключаясь с уха обратно на шею, и с улыбкой поинтересовался:
— Почему? Полагаешь, разругаемся, или уже белье жмет?
— И какая же у них цель? — уточнил Эштон. Потом откинулся на спинку дивана, пока позволяя Виктору делать то, что ему хочется. — И нет, я думаю, что мы поругаемся, а снова без секса я не хочу оставаться.
