— Ощущения иные, но секс все тот же. Все то же самое, что обычно, просто под другим углом. Ничего нового. Ты все знаешь.
На конце фразы Виктор двинулся навстречу, соприкасаясь губами и целуя Эштона, а через несколько мгновений отклонился назад, давая понять, что ложится на спину. Хил давал любовнику самому среагировать на движение и оказаться для начала в более привычном положении — над Виктором. Но прервать поцелуй не давал.
Нужно было показать Эштону, как ориентироваться по телу; Вик помнил свой первый опыт — было сложно понять, чего от него хотят, пока он не начал прислушиваться к жестам. Привычки партнера не меняются, просто определять их теперь нужно иначе.
Эштон слушал. Слушал каждое слово с таким вниманием, что даже дышать иногда забывал. Только в поцелуе, когда его перетаскивали на себя, он шумно втянул носом воздух, хватаясь руками за плечи Виктора, чтобы понять в какой именно момент ему нужно остановить движение.
Но он действительно молчал. Молчал, потому что пытался перейти в то состояние, в которое его пытался ввести любовник. Пока получалось не очень, но глаза под повязкой он все-таки закрыл.
Перекинув ногу через бедра Виктора, Эштон оказался аккурат сидящим на члене любовника. Почувствовав это, он приподнялся и немного поерзал, как делал это всегда — не потому что хотел, а потому что это было уже инстинктивным дразнящим движением.
Проведя ладонями от плеч мужчины по его шее к щекам, Эштон обхватил его голову и оторвался от его губ.
— Знаешь игру на доверие? — почему-то почти шепотом спросил он. Да и голос слегка сел — в нужное состояние он постепенно погружался все же. — Когда ты должен упасть в руки человеку, стоящему за твоей спиной? И не смотреть назад. Так вот, я никогда не умел.
Виктор прошелся ладонями по рукам Эштона, забираясь на лопатки. Он подался бедрами на движение, прикрыв глаза, а затем решил, что повязки стоило бы надеть обоим. Уже забытые ощущения шелохнулись, напоминая о себе, и Хил закрыл глаз плотнее.
— Я падал, — ответил Виктор так же шепотом, ощупывая тело, а потом снова начиная массировать член парня — при всем возбуждении мягко, расслабляюще, — спиной. С трехметрового помоста. На руки десяти людей, которых сам выбрал из знакомых. Но доверие там — лишь способ перебороть страх, — Хил все шептал, притянув рукой Эштона ниже, чтобы говорить ему на ухо. — Ты не учишься доверять, ты учишься не бояться чувства падения с помощью веры, что тебя поймают. Человек, прыгающий с тарзанкой, верит, что резинка его удержит. Другой тоже в это верит, но все равно боится прыгнуть. Потому что страшно не только упасть; падать — тоже страшно.
Виктор продолжал говорить, будто убаюкивая, давая информацию для разума и тем переключая любовника на слух.
— Если не можешь упасть, не значит, что не доверяешь. Тем более, что ты доверяешь сейчас. И падать сейчас не нужно.
Хил размазывал большим пальцем по головке выступающую смазку. Второй рукой он все еще удерживал голову Эштона.
— Ты доверяешь?
Повисла тишина, нарушаемая только дыханием Эштона, уже сбившимся и отчетливо слышимом в тишине.
Он не относился к падению спиной так, как Виктор. Всегда считал, что дело в человеке, который находится сзади. И такого человека, в руки которого он бы отдался без оглядки, не было. Но Виктор, вошедший в его жизнь так внезапно, когда Эштон планировал вообще эти отношения на одну ночь, постепенно становился частью этой жизни — как-то очень незаметно и за крайне короткий срок.
— Дети всегда падают и не оборачиваются. Они знают, что их поймают, — прошептал куда-то в плечо Эш. — Потому что они доверяют тому, кто стоит сзади. Думаешь, они не боятся падения? Нет, дело не в этом.
Ладонями он сжал плечи Виктора, подавшись ему в ладонь бедрами, а потом сказал еще тише, приглушенно:
— Я доверяю. Тебе доверяю. Сейчас.
Виктор выпустил член из руки, чтобы обхватить Эштона и перекатиться, оказавшись теперь сверху и между ног любовника.
— Дети плохо знают, что такое страх, — ответил он, сжимая в ладони теперь оба их члена. — Бегут на дорогу, не понимая, чем это грозит, трогают плиту, суют пальцы в розетки. Дергают кошек за хвост, не понимая, что делают больно. И слабо представляют, чем грозит чувство падения. Инстинкт самосохранения работает, когда знаешь последствия. Достаточно упасть с велосипеда или слететь с лошади, чтобы чувство падения плотно связалось с последующей болью. Именно поэтому падать страшно. Организм знает, что обычно потом больно.
Виктор перехватил ноги любовника, поднимая, сводя их вместе и укладывая на свое плечо. Пальцами второй руки он нащупал сфинктер, оглаживая и разминая его.
— Не важно, человек сзади стоит, батут или к ногам привязана резинка. Не беда, если ты не пересилишь инстинкт, убеждая, что в этот раз больно не будет. Потому что он прав, и в другой раз падение закончится болью. Будь это гололед, сноуборд или опять велосипед. Это перевес инстинкта доверием. Чем плохо, если инстинкт порою сильнее?
