Сергей Колязин пытался эскапировать, но треклятая гормональная теория всё чаще напоминала о том, что он всего лишь кукла, ведомая силами природы.
Матерь хотела уже обращаться в клинику. Сын совсем схирел и одичал, будто больное животное, гниющий остаток плоти, раковая опухоль, гематома общества, которую во что бы то ни стало нужно удалить.
Потом его что-то сломало. Бесконечный коловорот мыслей наткнулся на клин, будоражащий до самых глубоких корней, органично вросшей в него сверхидеи. Это было ударом. Он уединился на балконе, как в тот злополучный день после смерти брата. Тогда был февральский мороз и мороженные стёкла, а теперь — знойный август с бушующей зеленью природой, отдающий желтизной, и остервенело сующий свою праздную бессмысленность в глаза через окно неприятными бликами на стекле.
Он поднял страдальческий взгляд в небо, словно обращался к Богу, но не искал ни поддержки, ни сострадания. Эти мысли зрели в нём с самого начала, но они затаились в самых закромах разума, и только изредка делали кратковременные вылазки. Остов тюрьмы его радикального материализма ослаб, и на волю выбралось… разное.
