Он закрывал глаза, и они дьявольски засвечивались на внутренних стенках роговицы, будто кто-то смотрит ему вовнутрь на неприлично близком расстоянии. Сергей стал их бояться, хотя это просто его собственные глаза. От этого ему становилось ещё мерзотнее и хотелось блевать. Сужались сосуды, увеличивалось артериальное давление. Повсюду пролетали тёмные пятна. Это всякий шлак плавает внутри глазного яблока. Его вена, казалось, выпрыгивает из руки, она стала выступать за плоскость поверхности. Он чувствовал, как она пульсирует: тук, тук, тук. И каждый такой “тук” бил по мозгам, и на долю секунды зрение размывалось, превращалось в более резкое изображение. Будто он стал отделять крошечные работающие колбочки на сетчатке, словно завидел своеобразные “пиксели” своего биологического тела. Торчащие рёбра, жилы, сухие фаланги пальцев, их сгибы, щёлканье костяшек, волосатость, след прививки манту, подёргивающийся и выпячивающийся хрящ кадыка, покачивающийся язычок под нёбом, бесчисленные родимые пятна разной формы и местоположения — он давно замечал своё отвращение к телу, но так явно, как теперь, пожалуй, никогда не было. В купе с духовной скупостью это доходило до абсурда. Он чурался своего тела и организма, как ничего другого, что есть на свете.
Август. Последний месяц лета. Последний… Хотя, что в сущности есть календарный месяц? Время стало тянуться чудовищно медленно. Петля на шее стала затягиваться всё туже и туже. Мать просит не сдаваться. Что она понимает, в ней говорят гормоны и нежелание страдать от потери важной инвестиции, то есть, в узком смысле — продолжения себя, в широком — продолжение человеческого рода. Такие мысли кажутся со стороны абсурдом, но если задуматься, то они не беспочвенны. Читка книги, просмотр телевизора, обучение, вкусная еда, любовь, в конце концов — всё это сопровождается выделением
Спускаться на уровень верований было уже невозможно, себя не обманешь. А что предоставляла Сергею наука? Она выпотрошила его изнутри, показала ему, что к чему, и… оставила, так как есть, мол: “На, разбирайся с этим сам, мы — факты, ничего тебе не предлагаем, ничего не обязываем”. Оставшись с этим наедине, здесь то уже и дурак два и два сложит. Картина обрисовывается невесёлая, нормальный человек с удобным мышлением предпочтёт невежество, сказав: “Я в это не верю, это для меня не доказательство”. Сергей не сумел поступить, как удобно себе. Мыслить логически у него никто отнять не мог. Хотя то, во что это превратилось, рациональностью и логикой отнюдь не пестрило. Мерило смысла оказалось ненастоящим инструментом. Он устал от демагогии, просто устал.
Ему поменяли препараты, но их действие было накопительным, первые проблески начнутся (обещались начаться) минимум через три недели. У него не было этих трёх недель. Он не мог ждать так долго! Надежды больше ничего не подавало. Тяга к концу страданий становилась всё сильнее и сильнее. Страдание от желаний оказалось ничем не лучше страданий без желаний. Солнце било в окно, создавая контрастные тени. Колязин взял свой альманах рисунков и выкинул на помойку, хотел сжечь, но всё оказалось в реальности каким-то заурядным, до боли банальным и избитым. Даже визит к бабке-шептухе ничего не дал. Что могла сделать Алёна Витальевна кроме своих молитв? Отцу и подавно не было до него дела, а может всё из-за командировок.
Обыкновенная одинокость превращалась в дикость, а та грозила растащить Сергея на кости. Спастись? Как? Смирится и жить как жил? Попросту не хотелось возвращаться к прошлой жизни. Не актуально что ли. Тотальная девальвация ценностей превратила некогда дорогие вещи в шелуху, а терпеть муки за это никто не будет. Когда чаша жизненных весов «за» становится легче чем «против», то мышление адаптируется, меняя курс с накопления богатства на уменьшение страданий. Не находя должных аргументов в оправдание своей боли, оно сдаёт позиции, ломается психика, трещит по швам фундамент аксиом, жизнь становится невыносимой и глупой шуткой злого рока, дар превратился в проклятье, солнце погибло…
