“Неужели ничего так и не понимают?” — смотрел куда-то в пустоту Сергей, над ним по ту сторону кухонного стола возвышался дед Игнат. Возле него тихо плакала бабка, пытаясь перемыть в который раз одну и ту же чашку. Не было, наверное, ещё и шести. Дед выкидывал из себя какие-то фразы. Мелкие, сухие. До Сергея они не доходили. Он будто не до конца понимал, что ещё живой. Что его лёгкие не лопнули от удушья, что его мозг не погиб из-за нехватки кислорода.
Его пытались отругать, да что толку, как против такого идти? Это не кража, не проступок. От такого не накажешь как следует. Запретить что-нибудь? А толку, опять сделает себе увечье или вывернет вены. Бабка не спеша прятала в пакетик все острые предметы в доме, чтобы запрятать в чулан. У этих людей даже и в мысли не было о таком. “Какой грех. Какой грех”. — шептала она.
Внук её не верил в грехи, не верил в прогресс, в будущее, в счастье, в семью. Стал убеждённым мракобесом и не хотел даже прикасаться к науке. Что теперь? Что им делать? Сегодня вечером Отец с женой и дочкой пересечёт границу и им можно будет позвонить.
Сергей надеялся, что не расскажут. А они взяли и рассказали. На следующий день приехал отец, чтобы забрать сына. Он уже знал от бабки Мани, что мальчик хотел
— Садись! — буркнул отец, укладывая сумки в багажник.
В его тоне звучали очень неприятные звуки.
Всю дорогу они ехали молча.
Ни на секунду у Сергея не пропадала мысль, о том, что всё усугубилось, и стало только хуже.
В квартиру они вошли, но Сергея праздно никто так и не встретил. Алёна Витальевна готовила какое-то варево. Отец приказал сыну посидеть в зале. Затем он вошёл в комнату и попросил Елену погулять на улице.
Та была весела, что брат приехал, и хотела поделиться впечатлениями об отдыхе, но отец сказал, что это подождёт. А Сергей видел через открытую дверь зала, как в коридоре одевается и сейчас уйдёт его последнее затишье. Елена пошла гулять.
Отец взял с кухни стул и присел напротив сына, в его лёгкой небритости было что-то суровое и чужое.
— Что это было? — на взводе начал он.
— Что. — выдавил из себя Сергей, ему очень болела голова.
— Что это было, мать твою, я спрашиваю!? — повысил он голос.
— Я не хочу жить.
— Жить он не хочет, недоносточек, я в твои годы…
Зачем-то отец стал вновь повторять свои мемуары о юношестве. Их уже приходилось выслушивать ранее, но при других обстоятельствах. Когда он остановился, то опять набросился на Сергея:
— А о нас ты подумал? Умник нашёлся, видите ли, жить ему не хочется, а зачем, спрашивается, тебя растили мы все эти семнадцать лет!? Чтобы тебе один раз что-то мимо кассы и лапки сложил?
Отец пялился как хищник, потрескивая клювом. После этих слов Сергей сразу понял, что его понимание проблемы с настоящими причинами слишком уж разняться.
— О нас-то ты совсем не подумал, гавнюк! — беленился отец.
— Не надо было и делать меня.
— Говоришь, как обыкновенный иждевенец, подросточек с гормонами. Чуть не по шейке что-то и уже всю родню осчастливить решил.
— Не надо было меня рожать.
— А не тебе это решать! — в глазах отца горели угли.
— Пять минут удовольствий получили, так теперь и отвечайте за свои последствия. Вы рискнули, и риск не оправдался.
— Ах, ты, гавно неблагодарное, тебя мать выносила, промучилась с тобой, столько для тебя мы сделали и вот этим ты нам платишь!?
— Мне это всё не нужно. Вам просто не повезло с сыном.
— Да уж, сынок всем на зависть. Ты понимаешь, что ты натворил!?
— В нашей стране эвтаназию39 сделать нельзя: пришлось прибегать к кустарным методам. — говорил безэмоционально Сергей, будто речь шла о неудавшихся на вечер пельменях, а не о человеческой жизни. Он вообще не был уверен, что смог бы сделать это.
— И зачем оно тебе надо!?
— Я не вижу в жизни смысла и не собираюсь страдать более.
— А через смысл нельзя взять себя в руки!?
Они не понимали друг друга, Сергей хотел завершить этот бессмысленный диалог.
— Зачем?
— Да ради семьи, неужели не понимаешь, что нельзя такое делать!?
— Мне плохо, вы хотите, чтобы мне было плохо? Я спятил и дороги назад уже нет. Вы предлагаете мне страдать ради вашего благополучия. Это тот же эгоизм, что и мой. Зачем мне вам потакать? В начале любой причинно-следственной социальной цепи стоит первобытное желание, я не собираюсь потакать природным устоям, только потому, что так заведено. В вашей и моей жизни нет абсолютно никакого смысла, в придачу мне моя не нравится, так зачем же обременять себя этим абсурдом?
— Да у тебя ещё молоко на губах не обсохло, чтобы решать!
Стул под ним ходил ходуном.
— Вы злоупотребляете своими полномочиями. Вы растили меня из личной выгоды и самоутверждения.
— Да мы тебя безкорыстно взращивали, а ты, хамёнок, совсем оборзел в край!
