Неуклюже попытался обнять — дернулась, как от гремучей змеи. И так теперь и будет. Всегда.
Роджер беспомощно отступил назад, бессильно опустив руки.
Каждый пятый сюжет модных романистов — красавица влюбляется в насильника. Вот только то ли там герои — загадочные писаные красавцы, в отличие от Роджера, на котором природа, вылепив Бертольда Ревинтера, решила сделать передышку во всех смыслах, то ли девицы в романах какие-то другие.
А сам Роджер еще раньше знал, что у него ни змеи бы не вышло. Сбежать ему хотелось от Эйды. Навсегда. И забыть обо всём, и чтобы она забыла. Чтобы ничего этого не было. И больше никогда и ни за что не смотреть ей в глаза!
Она успокоилась сама — резко и сразу. Прекратила вздрагивать и рыдать. Только уголки губ еще чуть кривятся.
— Убей меня вместе с остальными. Я ведь всё равно жить не буду, — тихо и отрешенно проронила Эйда. — И чтобы родить вам ребенка — тоже не буду. Так убейте сразу.
Роджер промолчал. Взять пистолет и застрелиться? И тогда… тогда обезумеет всегда спокойный и выдержанный отец. Когда мачеха упала с коня, Бертольд Ревинтер приказал сломать несчастной лошади сначала все четыре ноги, потом — шею. Хотя по справедливости ломать нужно было любому из братцев. Или обоим.
Что сделает отец теперь? Убьет Эйду? Швырнет ее «быдлу»?
Застрелить сначала ее, потом — себя? И отец вместо Эйды отдаст своим ублюдкам Иден? Раз уж именно эту из злополучных сестер Таррент упоминал перед смертью кретин-сыночек.
В голове плывет, перед глазами — хоровод взбесившихся огней. Болотных.
— Скажи мне, Ревинтер: а если бы я уже умерла? Если бы мы с Ирией утонули — как хотел Анри Тенмар? Или она убила бы меня? Как тогда вы с папашей получили бы Лиар? С помощью Иден? — Эйда вновь рассмеялась, но уже — сухо, едко. Ядовито.
Яд Карлотты, ярость Ирии — всё это было и в Эйде. Просто спало.
— Она, конечно, никого еще не родит. Но ведь обесчестить ее — уже достаточно, не так ли?
Небо обрушилось, придавило…
— Считай меня кем хочешь, но я бы никогда…
— Не верю. А если даже и нет, — она усмехнулась, — тогда — твой отец. А ты бы молчал и напивался. Как молчишь сейчас — когда ваши солдаты до смерти насилуют лиарских женщин. Они еще и спорят при этом — «под кем», да? Пари заключают на…
— Эйда, ты…
Напиться!
Не поможет.
— Да, я выходила сегодня… в лагерь. Сейчас. Пока тебя не было. — Больше нет ярости и огня. Только тихий, безучастный пепел. — Меня сопровождали твои псы. Удерживать не стали. Но и не заступились ни за кого.
Молчание. Тяжелое, горькое, невозможное. Единственно возможное.
— Убей меня. Если ты сможешь жить после всего этого, то я — нет.
2
Площадь перед тюрьмой. Плаха под алым сукном, палач с топором наперевес. Сегодня здесь умрут родственники Эйды. Тихой, безучастной Эйды. Она вновь замолчала после той, единственной вспышки. Ни слова не возразила даже против того, чтобы остаться сегодня дома… точнее, в особняке Ревинтеров. Впрочем, кому охота смотреть, как убивают родных?
Роджер и сам предпочел бы здесь не появляться. Это отец жаждет в полной мере насладиться победой, а сыну она будет до конца его дней в кошмарах сниться. Но выбора нет. Парадный мундир — и извольте присутствовать на действе. От начала и до конца.
Бертольд Ревинтер — рядом. На белом коне. И штатское идет министру финансов куда больше, чем пресловутый мундир — его сыну.
Замерла площадь. Тишина. Молчат аристократы, палач у алой плахи, золотодоспешная стража. Со скрипом отворяются тяжелые тюремные ворота…
На самом деле всё наверняка не так. Где-нибудь на том конце площади пересмеиваются простолюдины. Кто-то чавкает, шумно и со вкусом жует пироги с потрохами. Или хлеб с солью. Горожане заигрывают с горожанками. Лают собаки, мяукают кошки. Каркает воронье — куда ж без него?
Просто Роджер ничего этого не слышит. Может, потому приближение одного из отцовских людей заметил даже раньше, чем сам отец?
— Что случилось? — послушный сын едва дождался ухода гонца. Сердце бешено застучало сумасшедшей, невозможной надеждой.
Вот сейчас… Сейчас произойдет что-то, что предотвратит казнь невинных людей! Пожалуйста…
— Плохо, — хмуро ответил Бертольд Ревинтер. И Роджеру вмиг стало ощутимо легче. «Плохо» — это значит «хорошо». — Тенмар жив.
А вот это — и плохо, и хорошо сразу. Скверно, потому что если жив Анри Тенмар — не жить Роджеру Ревинтеру. Хорошо, потому что то убийство — слишком подлое. Хоть его, оказывается, не было!
— Точно известно?
Они с отцом — конь о конь. Хоть картину пиши о трогательно любящих друг друга родственниках!
— Его видели в лагере Всеслава! — сквозь зубы процедил министр.
Роджер несколько удивленно взглянул на почти всесильного родителя. На глазах младшего сына отец за почти двадцать лет терял выдержку считанные разы. И сегодня — один из них.
Ладно — Роджер, но почему Бертольд Ревинтер так боится Анри Тенмара? Регент — государственного преступника и разбитого в пух и прах мятежника? Причем, даже не главнокомандующего мятежников.
