Вот уже несколько дней я живу в Риме. Хожу целые дни и смотрю, но приходится все рассматривать с птичьего полета, т. к. в одну неделю хорошо и подробно осмотреть Рим очень трудно. И вообще все мое путешествие слишком быстро и похоже на полет, хотя в этой быстроте есть, с одной стороны, и выгода – первое впечатление от каждого города не успевает стираться. До сих пор самое милое, самое поэтичное и дорогое впечатление у меня осталось от Венеции. Это волшебное заснувшее царство. Святой Марк меня сильно тронул и утешил. Дворец дожей снаружи неописуемо хорош, внутри – не совсем удовлетворителен, хотя роскошен[328], все, что я слышал о Маркс, осталось ниже того, что я видел. По приезде в Венецию я тотчас отправился на площадь и увидел нечто сказочное, но действительно существующее.
Внутренность церкви еще более охватывает душу глубоким художественным и религиозным настроением. В этих темных золотых сводах, так ласково с высоты обнимающих и так глубоко утешительно смотрящих своими маленькими окнами, есть что-то мистическое. Я, по крайней мере, был глубоко взволнован. Четыре дня я пробыл в Венеции и каждый день по два раза ходил к Марку и около Дожей. Один вечер мне остался особенно памятен, это было накануне, кажется, отъезда, я с ними, этими дорогими стариками, точно прощался, и так мне было жаль их покинуть. В тот вечер я было начал письмо к Вам, но увидел, что волновавшее меня художественное чувство другому не передаваемо. Из Венеции поехал ночью мимо уже совсем заснувших старых дворцов. <…> По дороге во Флоренцию заезжал в Равенну[329], пробыл в городе недолго, даже не ночевал, но видел многое, крайне интересное. Я видел там одни из самых древних мозаик христианских, очень хорошо сохранившихся. Самый город Равенна скучноват, но церкви его крайне интересны, хотя, по большей части испорчены современными вставками. Есть мозаики, поразительные и по исполнению, и по замыслу. В церкви Св. Аполлинария, напр[имер], по обеим сторонам базилики тянутся две громадные длинные мозаики, одна изображает поклонение волхвов Б[ого]м[атери] с младенцем, и, за волхвами, длинный ряд, девы в белых одеждах, с золотом, между девами – пальмы зеленые – удивительно поэтично, с другой стороны поклоняются Христу – Христос красавец, тоже длинный ряд мужских фигур (23–25) в белом, тоже очень оригинальная композиция.
Вообще впечатление от Равеннских мозаик удивительное, точно восход видишь. Во Флоренции я был дня три. Здесь я в первый раз узнал о Микеланджело. Его ложи Медичи[330] – живой камень, равный Антикам. В галерее очень много интересного, в церквях – тоже. Кафедральный собор невозможно скучен внутри, снаружи хоть пестр, но не без интереса, был в монастырях, где жил FraBeato Анд[желико], меня очень все там тронуло. Вообще же Флоренция особенно не привлекла. С прошлой субботы я в Риме. Насколько цельно впечатление от Венеции, настолько же раздроблено оно от Рима. То, что я представлял себе Римом – нужно искать по разным закоулкам, а современный Рим мне не особенно интересен. Старый Рим действует сильно. Живу я на Piegorianu у Феличи, она очень довольна посылкой[331] и всем показывает. Устал от путешествия очень, целые дни хожу и смотрю. Хоть и устал, но не жалею, что приехал. Теперь предстоит Неаполь. Поклон С. Ив. Мам[онтову] и Арц[ыбушеву].
Всегда глубоко Вас уважающий
Итак, каждый город Италии живописец характеризовал по-своему, находя все новые точные и образные эпитеты. В тот же день – 28 (16) мая 1885 года – когда Васнецов рассказывал о своих художественных впечатлениях Елизавете Мамонтовой, он писал супруге Александре Владимировне, и тон его рассказа сильно изменился – художник скучал по семье, расспрашивал о детях и с нетерпением ждал возвращения в Россию, что звучало в его записях подобно рефрену:
«Рим, 28(16) мая 1885 г.
Милая Шура, голубчик,
