«Тысяча восемьсот восемьдесят пятого года, марта тридцатого дня мы, нижеподписавшиеся, художник Виктор Михайлович Васнецов и Временный хозяйственный и строительный Комитет по окончанию Владимирского собора в г. Киеве заключили сие условие в том, что я, Васнецов, принял на себя расписание масляными красками стен главного алтаря Владимирского собора в г. Киеве лицевыми изображениями и орнаментами при готовой масляной подготовке, а также написание шести образов главного иконостаса и четырнадцати малых образов царских врат главного иконостаса на готовых цинковых досках, по программе профессора А. В. Прахова; причем позолота фонов и устройство лесов, удобных для живописи, не относится к моей, Васнецова, обязанности, но я обязуюсь поправить живопись, если бы она была попорчена при позолоте. Работу обязуюсь исполнить со своими помощниками и из своих доброкачественных материалов в течение двух лет со дня подписания сего условия»[316].
Подписание следующего контракта состоялось 9 октября 1885 года, когда, по всей видимости, Адриан Прахов отправил Виктору Васнецову письмо с предложением расписывать собор[317].
Так было положено начало плодотворному сотрудничеству и дружескому общению двух выдающихся людей своего времени, Виктора Васнецова и Адриана Прахова, что дало блистательный результат, значимый и в наши дни – привело к созданию самобытного памятника храмового искусства, которым заслуженно может быть названа стенопись собора Святого равноапостольного князя Владимира в Киеве, представляющая собой синтез стилей, сочетание традиций России и Италии.
По настоянию профессора Адриана Прахова, для изучения образцов монументальных росписей Византии и итальянского Возрождения, Виктор Васнецов до начала работ в Киеве должен был на один месяц отправиться в Италию. Он выехал весной 1885 года через Варшаву и Вену. Как человек «консервативный», домосед, преданный семье и привыкший к общению в семейном кругу, Васнецову было нелегко решиться на столь длительное зарубежное путешествие. Судить об этом позволяют его письма, прежде всего, Александре Владимировне. Уже находясь в столице Польши, он писал супруге:
«Варшава, 30 апреля 1885 г.
Шура, моя милая,
я вот уже в Варшаве, жду поезда на Вену с половины 4-го до 9.1/2 часа, скука ужасная, вообще ехать одному невесело. Послезавтра буду в Вене, а в пятницу ночью буду в Венеции. Мне эта мода мыкаться по белу свету не очень по сердцу; хотя, к сожалению, необходимо. <…>
Как ребятишки-то наши, перецелуй ты от меня всех их, и Мишутку, и Ошу, и Борю, и Таню, она чтобы не капризничала. Ох, как подумаешь, что нужно мыкаться по чужим сторонам целый месяц, так просто сердце захолонет. Впечатлений покуда нет никаких. Варшава очень чистый город и на первый взгляд совершенно европейский. <…>
Ну, Шура милая, до Вены, буду молчать. Из Вены буду писать, а из Венеции буду телеграфировать, а ты отвечай. Путешествовать удовольствие тяжелое.
А я в таком одиночестве, что хоть вой, с пассажирами терпеть не могу знакомиться»[319].
Следующее письмо супруге Виктор Михайлович, как и обещал, направил уже из Вены – величественной и помпезной столицы Австрии, которая по архитектуре центра города, живописности пригородов и по костюмам горожан произвела на художника сильное впечатление, о чем он поспешил сообщить:
«[Вена], май 1885 г.
Шура, голубушка моя,
я уже в Вене. Я по указателям просчитал день, т. е. выиграл и в Вене оказался днем ранее, это хорошо, конечно. Завтра, Бог даст, вечером буду в Венеции. Ох, как утомился. Дорога от границы до Вены была чудо какая живописная! Стоило терпеть три дня тяжелой скуки из-за такой прелести. Все время из вагона видны были громадные горы, всюду зелень, солнце… чудо как хорошо, и я несколько отдохнул душой. Из России в Австрию переезжаешь точно из каменного века. Вена опять какой прелестный город. Горожане и горожанки одеваются решительно красивее парижан. Какие красивые солдатики, просто залюбуешься, и синие, и голубые, и зеленые, и черные, ну, право, точно в театре, даже есть солдатики в трико. И убивать-то на войне таких жалко.
Стефан-собор[320]. Дивное впечатление от художественной старины и возвышенное вместе. Если бы я себя не обсчитывал в деньгах, то решительно чувствовал бы себя совсем хорошо, но все-таки уже не очень же много – от незнания языка скорее»[321].
