Как гласит первый стих пятой главы Откровения: «И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями…» (Откр. 5:1), считается, что книга – это скорее пергаментный свиток, завернутый и запечатанный семь раз. Открывая первую печать, Агнец запускает процесс начала конца времен, первым ее предвестником будет белый конь, на котором восседает победитель (Откр. 6:2). Фигура всадника иногда представляется фигурой Христа, однако печати по большей своей части воспринимаются негативно: образ белого всадника закрепился за Антихристом, а нарицательным именем этого образа стала чума. Снятие второй печати представляет собой появление всадника на огненно-рыжем коне, в чьих руках показан меч. Он призван для взятия мира с земли (Откр. 6:4). Этот образ может быть трактован буквально, как воплощение предстоящей войны за счет разрушительного огненного цвета животного и атрибута воина – меча. Снятие третьей печати ознаменовало появление третьего всадника на вороном коне (Откр. 6:5). В руках у него мера, что олицетворяет его сущность – голод. «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя “смерть”; и ад следовал за ним…» (Откр. 6:8).
Однако не видения Апокалипсиса, а образы Спасителя и Богородицы занимали центральное место в духовно-художественной системе стенописи собора. Когда Виктор Васнецов показал Прахову подготовленные эскизы алтарного образа Божией Матери, Адриан Викторович положил перед художником сделанный ранее набросок проступившего на штукатурке собора изображения. Адриан Викторович рассказывал, как был поражен Васнецов сходству обоих изображений. После нескольких минут молчания он произнес: «Это был заказ Божий»[349]. Два года напряженной работы потребовалось Виктору Михайловичу, чтобы написать центральную фигуру Богородицы. Вопреки его надеждам, ни Суриков, ни Поленов, каждый по своим причинам, не согласились работать над стенописью киевского собора. Виктор Васнецов с явным сожалением упоминал об отказе Василия Поленова в одном из писем, но на их дружеское общение эта размолвка никак не повлияла:
«[Киев], 29 мая 1888 г.
<…> Я по-прежнему жалею глубоко, что ты не будешь работать в соборе – да, жаль… но что делать!
К тебе у меня есть очень серьезная просьба, боюсь только утруждать тебя. Дело в том: мне нужны саккосы[350] митрополита Моск[овского] Алексия и Петра (пожалуй, и Иона и Филиппа), которых я пишу уже на стене, а рисунки одежд до сих пор не мог достать. Еще зимой с этой просьбой обращался к Арцыбушеву, а буде ему некогда, то не попросит ли он Илью Семеновича, но никакого ответа не получил. А теперь я уже должен писать и решительно не знаю, к кому обратиться за этим делом – решил к тебе, но, может быть, не найдет ли возможным помочь мне Елена Дмитриевна.
Мне нужно получить рисунок общий того и другого саккоса – рисунки узоров. <…>
Если существуют подлинные рисунки, то снять кальку и часть раскрасить настолько, чтобы понять цвета. Мне говорили, что есть в Промышленном музее на Мясницкой[351] икона «Житие митрополита Алексия» и на этой иконе, будто бы костюм хороший представлен. Затем на фронтоне Успенского собора[352] есть все эти митрополиты, и, наконец (если не ошибаюсь), в Патриаршей ризнице[353] есть какие-то саккосы, приписываемые Алексию или Петру»[354].
Вскоре к мужу в Киев переехала Александра Владимировна с детьми, их было пятеро – старшая дочь Татьяна, как и отец ставшая художником-живописцем, и четверо сыновей: Борис, Алексей, Михаил, Владимир. Об их облике позволяют судить живописные портреты, созданные отцом, высоко отмеченные тонким знатоком искусства Игорем Грабарем: «В Васнецовских портретах есть также свой стиль. Чаще всего это портреты членов семьи художника и его близких. Из других известен только превосходный портрет Антокольского, относящийся к 1880 г. и находящийся в Третьяковской галерее. В портретах дочери и сына, особенно том, который висит в Третьяковской галерее и написан в 1889 г., есть тот характерный, специфически Васнецовский взгляд больших, наивно открытых глаз, который вошел как составная часть в сложное целое, известное под именем “Васнецовского стиля”»[355].
Виктор Михайлович работал в этот период исключительно много, целеустремленно, самозабвенно. Отдавая основную часть времени стенописи, все же не мог оставить без внимания другие художественные проекты, которые были для него важны, как участие в выставках Товарищества передвижных художественных выставок, которое по-прежнему оставалось для него близким, значимым. Об этом позволяет судить одно из писем Виктора Васнецова художнику-передвижнику Константину Савицкому, с которым давно дружил, а потому теплый, доверительный тон письма вполне закономерен:
«[Киев, октябрь 1888 г.]
Милый Константин Аполлонович,
