«Но из всего созданного Васнецовым наиболее художественны, конечно, архитектурные и орнаментальные композиции. Об этом не раз уже говорилось. В киевском соборе Св. Владимира есть узоры, ласкающие богатством цветовой гаммы, остроумной изобретательностью рисунка. В этих орнаментах, как в заглавных рукописных буквах IX столетия, растительно-суставчатые формы преобладают над геометрическими; позолота сердцевин и окаймлений выделяет листву, и стебли небывалых цветов сплетаются в легкую сеть… Стены, столбы, арки собора словно увешаны гирляндами причудливо-нежных растений; их разводы на бронзоватом фоне – сказка неожиданных превращений. То голубые, лиловые листья распускаются в гроздья винограда; то вырастают из павлиньих перьев кресты и розовые флоксы; то белые маргаритки и кукуруза на тонких стеблях и колосья ржи превращаются в букеты пятилепестных лилий; то длинные стебли тюльпанов, окружив голову серафима, закручиваются в пеструю бахрому. Можно не соглашаться со многими деталями этой росписи, слишком пышной, слишком затейной для церковного убранства, – общее впечатление приятное. Красив местами подбор красок, чередование цветных пятен»[364].
О жизни семьи в Киеве многие годы спустя рассказывыл сын художника Алексей Васнецов, которому в тот период не исполнилось и трех лет. Ему запомнился переезд: обстановка вагона, мама, которая кормила детей холодными цыплятами. Отец тогда представлялся ему почти сказочным великаном, очень живым, добродушным, общительным. Младшие дети, включая Алешу, доставали ростом папе только до колен, его лицо было далеко. О высоких людях дети Васнецовых говорили: «Выше папы». По утрам Виктор Михайлович выпивал два стакана чаю со сливками (эту порцию сохранил до конца жизни), но ничего не ел. Потом уходил до вечера работать, в семье было принято говорить «в Собор», иногда он ненадолго возвращался к завтраку в 12 часов дня. Восприятие «Собора» детьми тоже довольно необычно – не только храм, а что-то особенное, собирательное место, величественное и несколько таинственное, где отец работал целыми днями, откуда иногда приходили за чем-нибудь его помощники: плотник Кудрин, сторож Яков, помощник Виктора Михайловича Науменко с большой бородой человек с необычной фамилией «Нога». Кухарка Васнецовых, впервые ее услышав, доложила: «Барыня, там какая-то нога пришла»[365].
Съемная квартира и «Собор» – два места, с которыми в основном была связана жизнь художника, – составляли мир детских образов. Храм Святого Владимира Алексею представлялся огромным, застроенным лесами, на которых где-то высоко угадывалась фигура отца в синей блузе, неизменно испачканной красками. Он сбегал с лесов навстречу гостям, неизменно бодрый и доброжелательный, как правило, с палитрой в левой руке. Часто останавливался на первой площадке лесов, сооруженных в конце храма, у изображения пояса «Богоматери», и прикладывал руку к руке им написанного Предвечного Младенца, чтобы показать детям, насколько рука Младенца Иисуса больше его руки. Та рабочая блуза и палитра Виктора Михайловича многие годы хранились в семье, а ныне – в Доме-музее художника. Чаще всего они представлены в его мастерской – палитра вместе с кистями на маленьком рабочем столике, блуза – повешенной на спинку стоящего рядом стула; кажется, что Виктор Васнецов вот-вот сюда вернется, чтобы продолжить работу над картинами. В Киеве Алеше было интересно наблюдать за отцом и другими художниками в соборе. Помощниками отца были братья Александр и Павел Сведомские[366], из-за частых поездок по Европе их называли «перелетными птицами», и Вильгельм Котарбинский[367].
Николай Прахов так характеризовал их: «Трудно себе представить двух родных братьев, так не похожих один на другого и по внешности, и по складу характеров, и в то же время так тесно связанных между собою неразрывными узами крепкой любви и товарищеской дружбы, какими были Александр и Павел Сведомские. Старший Александр – высокий и стройный, прозванный родным братом “Бароном” за множество “фантазий”, заставлявших его неожиданно бросать палитру и кисти и что-то изобретать в области механики и фотографии. Младший Павел – коренастый, низкорослый, плотно сложенный, с красивым лицом, слегка обезображенным натуральной оспой, и слегка горбатым носом, отдаленно напоминающим клюв попугая. За это сходство Барон дал ему кличку – “Попа” и “Попочка”. Эти клички крепко прилипли к братьям и в домашнем, семейном кругу и среди близких друзей – собратьев по искусству. “Джойя” по-итальянски – радость, или попросту “Джойка” – так звал Павел Александрович своего брата, когда говорил о нем или хотел окликнуть. Связали их на всю жизнь и детство, проведенное в деревенской глуши Пермской губернии, и увлечение искусством в юношеские и зрелые годы. Трудно решить, что больше…»[368]
