Он ясно и образно выразил свое понимание идеи соборности, столь значимой и характерной для отечественного искусства, нашедшей новое яркое воплощение в религиозном творчестве рубежа XIX–XX веков, которое неотрывно как от глубоко символичного решения пространства православного храма, так и от духовной сути народной жизни при всей многогранности ее проявлений. «Так постепенно формируется “соборный идеал” Васнецова, основанный на идее “натуральной соборности человечества” по определению славянофилов, предполагающей глубочайшее межчеловеческое согласие – достояние людей, объединенных искренним служением истине, добру и красоте. Как и славянофилы, Васнецов глубоко верил в особый христианский и “всечеловеческий” характер русского народа и его культуры, верил, что “именно русскому художнику суждено найти образ Мирового Христа”. Эта вера была внутренним стимулом широкой и разносторонней художественной деятельности Васнецова, направленной на возвращение искусства народу, была его нравственным долгом, миссией, при исполнении которой он, как сказал о Васнецове поэт Райнер Мария Рильке, “будучи проще и смиреннее остальных, не решается… размышлять о собственной душе и ищет великую народную душу, общую для всех”»[401].
Именно воплощение народной души в искусстве, о чем так точно замечал Райнер Мария Рильке[402] в сборнике «Ворпсведе»[403], всегда было значимо для Виктора Васнецова. И именно этот духовный, религиозно-философский образ объясняет его общность с искусством Михаила Нестерова, также ярчайшего представителя православной отечественной живописи. Монументальная стенопись Виктора Васнецова в киевском соборе, и традиционная, и новаторская одновременно, построенная на синтезе традиций Византии, Древней Руси, итальянского Ренессанса, на сочетании художественного языка древней плоскостной живописи, академизма, реалистической школы, помноженных на самобытность восприятия и индивидуальность творческой манеры Виктора Михайловича. Она вызвала множество подражаний, творческих вариаций и компиляций, была достаточно сложна для критических оценок как на протяжении ХХ – начала XXI столетия, так и его современниками. Учитывая всю противоречивость высказываний об этом, Сергей Бартенев признавал исключительную силу психологического воздействия созданных образов и заключал: «В самом деле, надо согласиться или отвергнуть. А если отвергнуть, то нельзя оставаться тут, перед этими ликами. А куда бежать от них? Они врезались в память, взошли в душу, завладели сердцем»[404]. Подвижнический труд художника по праву получил широкое признание, а киевский собор Святого равноапостольного князя Владимира стал восприниматься как воплощение возрождения искусства Древней Руси, национального стиля, вневременных духовных основ, воспринимается так и ныне. Нельзя не согласиться с объективностью лаконичного суждения, опубликованного в 1900 году в журнале «Мир искусства»: «С Владимирским собором можно не соглашаться, но с ним надо считаться, как со значительным художественным произведением и выдающимся памятником современного русского религиозного сознания»[405].
