В живописи XIX века по глубине замысла и выполнения равного произведения нет, Москва счастлива, что, обладая драгоценным собранием картин П. М. Третьякова, обладает вместе с тем великим произведением великого Русского гения живописи. Я убежден – если бы мы, потомки Иванова, исполняя его заветное, справедливое и скромное желание, поставили картину в условия, указанные бессмертным автором, – я убежден, что мы имели бы счастье увидеть совершенно новое и неожиданное для нас произведение. Условия, указанные автором, показали бы нам картину с самой выгодной стороны для общности и цельности впечатления.
При посещении музея Румянцева, вероятно, многим приходила эта мысль, и даже очень может быть, что я упреждаю чье-либо замечание об этом предмете, но я считаю за лучшее напомнить о нем лишний раз, чем вовсе о нем умолчать. Желание нашего великого художника так искренно свято, что невозможно сомневаться в истинном сочувствии почтенных членов съезда. Вопрос только в том: как практически осуществить предлагаемую задачу? Предрешить что-либо я не беру на себя смелости, но смею думать, что съезд мог бы обсудить дело, наметить удобнейший путь к осуществлению задачи – при участии ли частных лиц или общественного, или правительственного учреждения. В сочувствии и споспешествовании дирекции Музея трудно сомневаться, а если найдутся средства и возможность, то Музей не откажется помочь делу.
Письмо это прошу Вас, уваж[аемый] Гр[игорий] А[лексеевич], предъявить съезду согласно постановления Комитета. Если бы с чьей-либо стороны заявление об этом предмете уже состоялось, присоединяю мой голос к голосу истинных почитателей памяти нашего великого Иванова.
Примите уверение в совершеннейшем почтении к Вам, милостивый Государь.
25 апреля. Профессор
Вопрос, поднятый в письме, несомненно, был актуален для своего времени, о чем свидетельствует история экспонирования выдающегося полотна Александра Андреевича Иванова. Виктор Васнецов всеми силами стремился в срок окончить работы во Владимирском соборе. Прерывая совсем ненадолго свой труд, длившийся уже десятилетие, он вновь возвращался к написанию образов, к доработке последних эскизов, орнаментов, к корректировке лесов. Даже его письма близким отражают его поглощенность живописью, как одно из писем жене, отправленное в начале мая 1894 года:
«Киев, 4 мая 1894 г.
<…> Я сегодня, в среду, начал уже серьезно работу. До сих пор нужно было пристроить леса и очистить ходы: все завалено было разным хламом. Праховы те же и встретили по-прежнему любезно. У Платоновых и Менков еще не был – собираюсь. Принялся за работу усердно, не знаю, как Бог поможет – работы много.
Насчет эскиза “Евы”[478] уже не хлопочите – обойдусь. А вот нехорошо, что я так был рассеян, что забыл эскизы “Благовещения” и “Евангелистов” (4)[479], и они, вероятно, находятся в папке между Аркадиевым шкафом и дверями. Кроме того, не худо было бы, если бы Аполлинарий отобрал мне фотографии Царских врат, с “Благовещениями”, и вообще – нет ли между фотогр[афиями] отдельно “Благовещений” и, кроме того, фотогр[афий] образов, “Богоматери”[480] – и все это (фотогр. и эскизы) выслать бы мне по почте. Если можно это сделать, то очень был бы благодарен. Совсем все перезабыл при отъезде. Пиши мне о себе, о детишках, о съезде[481] и о всех делах. В соборе идет работа сильно, но освящать, кажется, будут в следующем году. Нестеров приехал из Крыма в тот же день, как и я, только утром»[482].
В одном из следующих посланий Виктор Михайлович обращался к супруге, гордясь успехами своих детей, хваля их:
«Киев, 22 мая 1894 г.
Милая моя мама,
мне кажется, что я давно уже не писал Вам. Радуюсь очень за Таню и Алешу, Бог даст, и Боря благополучно перейдет в следующий класс. О Боре меня извести, пожалуйста, тотчас же. За письма спасибо всем и Марье Ивановне – особенно. Меня очень утешает, что она с Вами. Удосужусь, всем напишу. Работаю усердно, устаю, конечно, но как без этого. <…> Насчет изразцов придется писать Елиз[авете] Григ[орьевне]. Жаль, что готовые не высланы раньше. Кроме того, изразцы в корзинке нужно достать, т. к. на них помечено, какие – куда. Не возьмется ли оборудовать дело об изразцах Аполлинарий? Не любит он это. Павлу Мих[айловичу] напишу о деньгах, а то не сесть бы на мель[483].
Хозяевам, конечно, заплати – боюсь я, что за весь год доплатим. Хочется домой очень, но ранее половины июня нельзя и думать. Мы праздновали в среду серебряную свадьбу Праховых. <…> Мне Леля, когда я приехал, сделала прекрасный сюрприз – вышила шелками образ “Евдокии”[484] – такая вышла прелесть! Я ей за это в именины поднес “Богородицу” – аквар[ель] с эскиза[485]»[486].
