Когда девочка отправлялась в кружок из дома, она шла до поселка пешком, так было проще. Но ездить туда на электричке прямо из школы она любила больше — уж очень ей нравилась тамошняя станция. Дело в том, что рьяные воротилы от железной дороги давно изуродовали две главных станции их города — Западную и Восточную. Понастроили пластиковых павильонов с турникетами, так, что теперь без билета даже муха не пролетит. То, что из-за этого росли ряды самоубийц-зацеперов, их мало волновало. К тому же без всякой жалости разрушили красивые деревянные кассовые домики, радовавшие пассажиров уже больше ста лет. Что им красота, что человеческая память и даже жизни! А вот до станции Валерьяновка это безобразье еще не докатилось. Это была настоящая такая, заповедная станция — с кирпичным кассовым помещением, с названием, составленных из белых деревянных букв, набитых на черные рейки, со слегка обкрошившимся асфальтом на платформе. От нее так и веяло романтикой дальних странствий. Она еще хранила дух настоящей, не отравленной нынешним смутным временем, железной дороги. Сейчас этот дух пытаются искоренить изо всех сил, где-то уродуя станции, а где-то и вовсе разрушая целые ветки. Железная дорога вымирает, словно живые существа, но никто даже не думает хоть как-то защитить ее. Вот и в их краях недавно разрушили целую Динамовскую ветку с тремя станциями и еще одну ветку — Слободкинскую, где погибло уже целых четыре станции. Вика так и представляла, как они не хотели умирать, не сдавались до последнего, кричали от боли. Как будто живодеры убивали больших и добрых зверей, неспособных ни защитить себя, ни убежать. Медленно, с особо изощренным садизмом отрезали от них по кусочку, с живых сдирали шкуру. А уж когда папа рассказывал, как там когда-то было весело, то сами собой просились наружу слезы. Правда, постояв на пороге, закатывались обратно — ведь это же Вика- победитель.
Но станция Валерьяновка пока что оставалась прежней и всегда встречала пассажиров уютом своей древности и неприлизанности. Вот и сейчас, спрыгнув на ее слегка щербатую платформу, Вика почувствовала, что силы понемногу возвращаются к ней.
До жилища есаула было совсем немного, и этот путь Вика проделала всего за несколько минут.
Петр Леонидович встретил ее, как всегда, тепло, улыбаясь во все свои пышные усы:
— Привет, привет, Виктория! — он протянул ей через забор свою мозолистую ладонь. — Что-то ты рано сегодня, я, честно говоря, не ожидал.
— А, из школы выгнали, — махнула рукой девочка.
— Тебя? Такую отличницу? — поразился старый казак.
— Ну да, — кивнула Вика. — За то, что дала в морду одной твари.
— А за дело дала-то? — участливо спросил тренер.
— За дело, только…
— Ну, раз за дело, то не бойся всяких "только", — будто угадал ее мысли Петр Леонидович. — Вот увидишь, правда сама тебя найдет.
Девочка молча кивнула и пошла по тропинке вслед за тренером.
— Вот что, — обернулся к ней есаул, посмотрев на часы. — Времени еще совсем мало, остальные нескоро подтянутся. Так что, может быть, конюшня подождет?
И он заговорщически подмигнул ей.
Вика без слов поняла, о чем речь. Иногда во время занятий в кружке, Петр Леонидович давал ребятам подержать две своих старинных казачьих шашки, которые у него, впрочем, блестели, как новенькие. На первый раз оружие оказалось неожиданно тяжелым, но девочка все же сумела повторить за тренером несколько движений. Через некоторое время она и еще некоторые из ребят даже научились ловко вращать шашку в руке, как показывал есаул. Но дальше этого, конечно, не заходило, он не имел права учить ребятню боевым приемам. Не имел, да для лучшей ученицы все же сделал исключение — уж больно она упрашивала, с ее-то настырностью. Когда выдавался случай остаться наедине, они запирались в большом, просторном сарае и там, вдалеке от посторонних глаз, есаул учил Вику всем премудростям фехтования. А с тех пор, как девочка решила стать каскадером, такие тренировки участились вдвое. Обо всем этом не знал никто, кроме папы. Но уж он-то не выдаст.
И, надо сказать, что оружие слушалось Вику точно так же легко, как и лошади, клинок становился как будто продолжением ее руки. Первые занятия происходили, конечно же, на палках, но уже совсем скоро тренер решился скрестить с ней настоящую шашку.
Поскольку сегодня времени был еще вагон, тренировка затянулась на несколько часов. Вика рубилась с особенной яростью, вспоминая про Людмилу и Маргошку с ее папашей. Через полтора часа тренер решил сделать перерыв, и они пошли пить чай из настоящего дровяного самовара вприкуску с рафинадом, запас которого Петр Леонидович держал для всех своих питомцев — и четвероногих, и двуногих.
— А ты сегодня в ударе, Виктория, — произнес он, прихлебывая из кружки. — Вот только, слегка перебарщиваешь. Злишься, и теряешь голову. Будь хладнокровнее.
— Постараюсь, — кивнула Вика.
И вскоре уже снова зазвенели клинки в яростной схватке. Так продолжалось до тех пор, пока над калиткой не запел колокольчик — начали подтягиваться остальные кружковцы.
