Вильям Шекспир полностью

Остаткомъ настроенія перваго идеалистическаго періода въ "Венеціанскомъ купц", кром подражанія Марло, является вра въ дружбу, столь самоотверженнымъ представитилемъ которой выступаетъ Антоніо. Переходъ ко второму періоду сказался въ отсутствіи той поэзіи молодости, которая такъ характерна для перваго періода. Герои еще молоды, но уже порядочно пожили, и главное для нихъ въ жизни наслажденіе. Героиня пьесы — Порція пикантная, бойкая бабенка, но уже нжной прелести двушекъ "Двухъ Веронцевъ", a тмъ боле Джульеты въ ней совсмъ нтъ.

Беззаботное, веселое пользованіе жизнью и добродушное жуированіе — вотъ главная черта второго періода, центральною фигурою котораго является третій безсмертный типъ Шекспира — сэръ Джонъ Фальстафъ, постоянный гость таверны "Кабанья голова". Много вливаетъ въ себя эта "бочка съ хересомъ", но всего мене онъ обыкновенный кабацкій засдатель. Это настоящій поэтъ и философъ веселаго чревоугодничества, y котораго стремленіе къ искрящейся жизни духа, къ блеску ума столь же сильно, какъ и жажда ублаготворенія животныхъ потребностей. Фейерверкъ его геніальнаго добродушно-циническаго остроумія столь-же для него характеренъ, какъ и чревоугодничество. Не будь онъ такимъ, онъ не былъ бы въ состояніи увлечь за собою ни мало не испорченнаго принца Галя изъ дворца въ кабакъ,

Съ большою долею правдоподобія устанавливаютъ связь между Фальстафіадою и турнирами веселаго остроумія, происходившими въ средин 1590-хъ гг. въ литературно-артистическихъ кабачкахъ, среди которыхъ особенно славилась таверна «Сирены» (Mermaid). Здсь собирались писатели, актеры и приходила аристократическая молодежь. Предсдательствовалъ ученый Бэнъ Джонсонъ, но его, по преданію, всегда отодвигало на второе мсто блестящее остроуміе Шекспира.

Гораздо мене удачно желаніе привести въ связь Фальстафа съ типомъ хвастливаго воина, извстнаго еще древности. Фальстафъ, конечно, вретъ и хвастаетъ, но исключительно для краснаго словца, для того, чтобы потшить компанію. Уличатъ — ничего, это его ни мало не смущаетъ, потому что личной карьеры онъ никогда не длаетъ и дальше того, чтобы достать деньги на вечерній хересъ, его заботы не идутъ. Лучшимъ доказательствомъ этого отсутствія личнаго элемента въ цинизм Фальстафа — да иначе онъ былъ бы обыкновеннымъ мошенникомъ по нкоторымъ своимъ пріемамъ добывать деньги — можетъ служить неудача "Виндзорскихъ кумушекъ". Фигура Фальстафа привела въ такой восторгъ "двственную" королеву Елизавету, которая, не морщась, выслушивала вс неслыханно-непристойныя остроты "толстаго рыцаря", что она выразила желаніе опять увидть Фальстафа на сцен. Шекспиръ исполнилъ ея желаніе, въ нсколько недль написавши "Виндзорскихъ кумушекъ", но первый и послдній разъ захотлъ морализировать, захотлъ «проучить» Фальстафа. Для этого онъ извратилъ самую сущность безпечно-безпутной, ни о чемъ не думающей, даже о самомъ себ, натуры Фальстафа и придалъ ему хвастливое самомнніе. Типъ былъ разрушенъ, Фальстафъ утрачиваетъ всякій интересъ, становится смшонъ и отвратителенъ, a комедія представляетъ собою малохудожественный водевиль, съ натянуто смшными и неправдоподобными подробностями, да вдобавокъ еще съ прснымъ нравоученіемъ.

Гораздо удачне попытка снова вернуться къ Фальстафовскому типу въ заключительной пьес второго періода "Двнадцатой ночи". Здсь мы въ лиц сэра Тоби и его антуража имемъ какъ бы второе изданіе сэра Джона, правда, безъ его искрящагося остроумія, но съ тмъ же заражающе добродушнымъ жуирствомъ. Сэръ Тоби, какъ и Фальстафъ, человкъ въ всякомъ случа, искренній и терпть не можетъ пышныхъ фразъ. Поэтому онъ съ наслажденіемъ принимаетъ участіе въ забавномъ дураченіи надутаго ханжи Мальволіо, подъ личиною добродтельныхъ фразъ въ сущности обдлывающаго свои длишки. Въ лиц Мальволіо Шекспиръ зло вышутилъ пуританство, и это конечно, характерно для періода его творческой жизни, который художественно наиболе ярко выразился въ созданіи Фальстафа.

Отлично также вкладывается въ рамки «Фальстафовскаго» по преимуществу періода грубоватая насмшка надъ женщинами въ "Усмиреніи Строптивой". Съ перваго взгляда мало, конечно, вяжется съ "Усмиреніемъ Строптивой" почти одновременно созданная граціознйшая поэтическая феерія "Сонъ въ Иванову ночь", гд такъ ароматно и сочно отразилась молодость, проведенная въ лсахъ и лугахъ. Но вдумаемся, однако, сколько нибудь глубже въ центральное мсто пьесы, въ истинно-геніальный эпизодъ внезапнаго прилива страсти, съ которою Титанія осыпаетъ ласками ослиную голову Основы. Какъ не признать тутъ добродушную, но безспорно насмшливую символизацію безпричинныхъ капризовъ женскаго чувства?