Сейчас меня заботит, что с ней делать, когда она во всём признается. Сдать полиции? — Не хотелось бы засветиться. Отпустить с миром? — Вряд ли получится. После недели лишения полноценного сна, она станет развалюхой. Это привлечёт к ней внимание. И как говорил охранник Витя, мы огребём ворох проблем.
Остаётся ещё один вариант — дать ей возможность пройти все фазы сна. Она молода. Организм может восстановиться.
Одно настораживает: не задумала ли ещё что-нибудь? Надо пойти и удостовериться. Только вот сил нет. Действие таблетки замедлилось. Голова кружится. Не оторвать от подушки.
Надо дать себе отдых. Но мысли вертятся, как докучливые насекомые.
Тихон — это её рук дело. Не в буквальном смысле. Она — заказчик. Только вот просчиталась.
Да, боль была. В первую минуту. Но потом…
Кто вырастет из мальчика — неизвестно. Он похож на меня. Но другую часть генов он унаследовал от Натки. А она далеко не лучший образец рода человеческого.
Так что, может, и к лучшему, что мальчик не успел нагрешить. И ныне где-нибудь в раю играет со своей плюшевой собачкой. А может статься, и с настоящим щенком, в котором ему было отказано при жизни.
Слов нет, как всё это печально. Но такова жизнь. Се ля ви! — Выражаясь языком французского народа.
После смерти мамы меня приютили дальние родственники. Жизнь в их доме лёгкой не назовёшь, но это были родные люди. Перелом произошёл после смерти дяди Вани. Его жена не могла прокормить лишний рот, и меня отослали в детдом.
А дяде Ване я признательна. Во-первых, за время, проведённое в семье. Во-вторых, за науку о смерти. Папин брат имел обыкновение повторять: «Смерть — дело одинокое». Это потом я узнала, что у Рэя Бредбери есть роман с таким названием. Не уверена, что он был известен дяде, но тем не менее американский писатель и русский слесарь сошлись во мнении: смерть — дело одинокое. А дядя Ваня ещё и добавлял: каждый волен решать — оставаться на земле или прервать нить жизни доступным ему способом.
И стоило ли ерепениться? Выражение моего охранника. Нет, не Мусы. У этого не такой богатый запас русских слов.
Стоило ли лишаться психического здоровья только ради того, чтобы насолить мне — Леониду Нэйхину?!
Короче, она во всём призналась. Заказала Тихона она. А Муса был подкуплен. Его задача — просто испариться. Кто убийца — выяснить не удалось. Пусть этим полиция занимается. Так что не видать Мариам — Марии ни Москвы, ни сердечного друга, ни сосулек. О последнем она мне в припадке откровенности тоже поведала.
Мой метод показывает свою эффективность.
А вообще даже нормальному человеку приятно сознавать, что кто-то страдает больше его. Это не я сказал, а Шопенгауэр.
Сколько прошло дней?
Он нацепил на нос солнцезащитные очки и стал похож на какое-то насекомое. Кажется, богомол называется.
— Чего ты хочешь, Маня?
— Поспать.
— Сколько?
— Три часа.
— Два!
— Но…
— Сударыня, это окончательная цифра. — У него лицо человека, который не потерпит всяких там глупостей.
«Лучше не спорить …»
— Тешкюр эдерим! (Спасибо!) Могу принять душ?
— А это зачем?
— Привычная для нормального человека гигиеническая процедура.
— Обойдёшься.
— Я настаиваю, эфендим Лео. Буйрун! — Турецкий и русский путаются в голове. — Вы должны понимать, что в полицейском участке мне будет не до омовения.
— Это точно! — Его ухмылка обнажает неестественно белые искусственные зубы. — Но у тебя нет с собой банного халата. — Он провожает меня до ванной комнаты: — В твоём распоряжении — три минуты.
В прострации сажусь на бортик джакузи и чувствую себя цирковой слонихой, которой надо встать на натянутый канат.
Спать!
Сон накидывается, как зверь из-за засады. Провалившись в него, лечу вниз и ударяюсь копчиком.
— Что происходит? — несётся из-за двери.
— Поскользнулась.
— Осторожно, дорогуша! Ты нужна правосудию живой.
— Мне требуется помощь!
— Потереть спинку?
— Просто подайте руку!
Дверь отворяется и навстречу мне вытягивается жилистая рука, покрытая редкими седыми волосками.
Хайде! — говорит он по-турецки, что означает: «Давай!».
— Не могу дотянуться!
Он склоняется надо мной. Хороший шанс повалить его вниз. Но сил нет даже на то, чтобы как следует ухватиться за его шею.
Его когтистые пальцы впиваются в мою кожу.
Эта боль несколько взбадривает.
Он сажает меня на бортик, а потом тычет куда-то в угол: — Халат там.
— А полотенце?
Он молча уходит. У меня есть пара секунд, чтобы оглядеться. На вешалке — действительно висят халаты. Какой выбрать? Пока я задаюсь этим вопросом, решается проблема с полотенцем. Он бросает его мне на голые плечи, не удержавшись при этом от взглянуть на мою грудь и то, что ниже.
— Ты это брось, дорогуша! — бормочет он. — Я останусь верен своей супруге. Даже в этих обстоятельствах. — В его интонациях слышится нескрываемый сарказм.
Или мне только кажется?
