— Помогите! Кто-нибудь! — произнесла она охрипшим голосом.
— Ты серьезно? Думаешь, если бы тебя могли услышать, я бы развязал тебе рот?
— Отпусти меня. Пожалуйста.
Он не ответил.
— Дима, умоляю… Отпусти. Отпусти, и я обещаю, что никому ничего не расскажу. Дима, я же…
— Ого. Дима? — он наклонился и посмотрел ей в глаза. — Ат, ат, Скворцова, ты меня удивляешь. Признаюсь, мне даже приятно, что ты меня помнишь.
— Дима, Димочка, конечно. Димочка, я тебя помню.
— Человеку всегда приятно, когда о нем помнят.
— Дима, зачем ты это делаешь?
— Хах. Скворцова, как и все мужчины… Ради любви. В этом мире все ради нее, проклятой.
— Ты меня изнасилуешь?
— Что? Ха-ха-ха. Нет, конечно. Я что, по-твоему, какой-то озабоченный псих? Или маньяк?
— Нет-нет, Димочка…
— Пойми, Маришка, все только ради любви.
— Поняла. Прошу. Умоляю, отпусти. Я все поняла. Я буду любить тебя сильно-сильно. Я уже люблю тебя, Дима, Димочка…
— Меня? Хах. Скворцова, не смеши.
— Я клянусь! Димочка, отпусти. Прошу! Клянусь, что никому ничего не расскажу! Я люблю…
— Э, нет, ат, ат, Маришка, так нельзя.
— Пожалуйста…
— Нет.
— Димоч…
— Сначала ты должна извиниться, ат, перед одним дорогим мне человеком. А потом… Потом, кстати, можешь и не обещать, я и так знаю, что ты никому, ат, ат, не расскажешь. Готова извиниться?
— Что? За что? Перед кем? Димочка, хорошо. Я готова, Димочка, только отпусти. Давай извинюсь. Дима, прости меня, пожалуйста. Прошу у тебя прощения за все.
— Не передо мной.
Он отошел к верстаку, взял щипцы.
— А перед кем? Димочка, я перед всеми извиняюсь. Зачем тебе ножницы и щипцы? Что ты задумал?
— Скворцова, сейчас ты скажешь в микрофон — Любовь Андреевна, простите меня.
— Что?
— Скажешь. И тогда я подумаю, можно ли тебя отпустить.
— Любовь Андреевна?
— Да.
— Кто это?
— Скворцова, ат, ат, не помнишь? Ты даже не помнишь?
— Нет, Дима, Димочка, прости.
— Остановись, мерзкая тварь! Не у меня! Не у меня надо просить прощения!
Он заорал и пнул со всего размаху ножку стола, к которому была привязана женщина.
— Даже не помнишь, гадина! Кого ты вместе со своей вонючей шайкой унижала? У кого за спиной говорила гадости? Кому на голову ведро с водой, кому кнопки на стул? А? А?
— Что? Химичка?
— Любовь Андреевна! Так ее называй!
— Хорошо, Димочка, хорошо.
— За каждый поступок нужно отвечать.
— При чем здесь она? Димочка, Дима, при чем здесь наша Любовь Андреевна?
— Не смей говорить о ней «наша»!
— Хорошо… Димочка, это было так давно. Мы были детьми. Глупыми жестокими детьми. Это все в прошлом.
— Молчать! Думала, раз за Любовь Андреевну некому заступиться, можно делать все, что захочется?
— Димочка…
— Молчать, я сказал! Ат, ат, теперь, у нее есть защитник.
— Дим…
— Теперь скажи ей. Не мне! Скажи моей первой, настоящей и единственной любви: «Простите меня, Любовь Андреевна». Скажи это, ат, ат, в микрофон! Живо!
— П-простите, простите меня, Любовь Андреевна…
Он обернулся, убедился, что извинения записаны.
— Молодец, Скворцова, — он перешел на шепот. — Теперь покажи мне свой язычок.
— Что?
— Язык высунь!
— Нет, Димочка, не надо, — она заплакала.
— Надо, Маришка…
— Зачем?
— Хоть сейчас он мне и не пригодится. Представляешь, моего друга за что-то арестовали. Нашли кого арестовывать. Дурдом. Представляешь? Так вот, он у полицейских, и мне теперь некому делать пластинку.
— Дима, зачем?
— Затем, что вы и его обижали… Ему тоже нужны твои извинения.
— Зачем ты все это делаешь?
— Да что ты заладила? Зачем-зачем! Я тебе уже сто раз объяснил. Дура непонятливая. Видимо, ат, ты своим наглым мозгом не в состоянии… Короче, незачем пытаться.
Он обошел вокруг стола, медленно провел ладонью от пальцев ног женщины до ее головы, схватил за волосы, запрокинул ей голову.
— Давай язык!
Женщина сжала челюсть.
— Дай, пожалуйста. Я же вежливо прошу. Его отпустят. Рано или поздно он вернется и спросит, нет ли у меня новой пластинки. А я отвечу, что есть. У меня будет все готово. Открой рот! Я измельчу твой поганый язык, вперемешку с твоей подлой кровью, добавлю в смесь и сделаю из них пластинку. Сделаю музыку для друга…
— Не надо, — кричала она через сомкнутый рот.
— Надо!
Он ударил ее кулаком и оттянул подбородок. Он вытащил и свой и ее язык. Ухватил кончик ее языка щипцами.
Женщина завизжала.
Он поднес ножницы.
— Так надо. Сама знаешь, он произнес слишком много обидных слов. И он, ат, ат, должен искупить твою вину.
Ножницы щелкнули.
Он отложил язык и пододвинул вплотную микрофон, чтобы не упустить ни единого крика, ни единого вздоха жертвы.
— Ничего уже не изменить. У каждого поступка есть своя цена, Скворцова. За все приходится ат, ат, платить. Рано или поздно, — он ударил по столу. — Громче! Скворцова, кричи громче!
Когда запись была закончена, он отложил ножницы, вытер руку от крови волосами женщины.
— Вот так, Маришка. Искупление кровью. В нашем с тобой случае поступкам цена — кровь. Иначе никак.
Он положил язык жертвы в банку с раствором и плотно закрыл сверху крышкой.
— Сберегу его для друга.
Он написал на крышке «Скворцова» и поставил банку на полку рядом с такими же пустыми банками, подписанными маркером.
