Ферминъ улыбнулся, замтивъ любопытство и смятеніе, вызванныя появленіемъ молодой женщины. Изъ-подъ кружевъ надтой ею на голову мантильи выбивались русые волосы, а черные, жгучіе глаза ея смотрли вызывающе. Смлость, съ которой она высоко приподымала юбку, тсно обрисовывающую вс очертанія ея тла и показывала ноги чутъ ли не до колнъ, раздражала женщинъ.
— Здравствуйте, прелестная маркезита, — сказалъ Ферминъ, переступивъ ей дорогу.
— He маркиза я, нтъ, — отвтила она съ улыбкой. — Теперь я занимаюсь разводомъ свиней.
Они говорили другъ другу «ты», какъ добрые товарищи.
— Какъ ты хорошо выглядишь… Слушай, непремнно заходи ко мн, ты знаешь, что я къ теб очень расположена, конечно, такъ, по-хорошему, какъ къ брату. А этотъ глупый мужъ мой, который ревновалъ тебя ко мн!.. Придешь?…
— Подумаю объ этомъ… Я вовсе не желаю впутаться въ непріятности съ торговцемъ свиней.
Молодая женщина разразилась смхомъ.
— Онъ настоящій рыцарь, Ферминъ, знаешь ли ты это? Въ своемъ горномъ зипун онъ стоитъ больше, чмъ вс эти сеньоры изъ «Circulo Caballista». Мн по душ все народное… по природ я настоящая гитана…
И слегка и ласково хлопнувъ молодого человка маленькою ручкой, она продолжала путь свой, оборачивадсь нсколько разъ, чтобы улыбнуться Фермину, который слдовалъ за ней глазами.
«Бдняга, — подумалъ онъ про себя. — Несмотря на ея легкомысліе она все же лучшая изъ семьи… Донъ-Пабло такъ тщеславится знатностью происхожденія своей матери».
Монтенегро зашагалъ дальше, провожаемый удивленными взглядами и ехидными улыбками тхъ, которые слышали его разговоръ съ «Маркезитой».
На площади Нуэва онъ прошелъ мимо обычной въ тхъ мстахъ толпы перекупщиковъ вина и скота, продавцевъ зелени и овощей, и рабочихъ и поденщиковъ, ожидаюшихъ здсь, со скрещенныси на груди руками, чтобы кто-нибудь нанялъ ихъ.
Изъ толпы отдлддся человкъ, позвавшій Монтенегро:
— Донъ-Ферминъ, донъ-Ферминъ…
Это былъ рабочій изъ виноторговли Дюпона.
— Вы знаете, я ушелъ. Мн отказали сегодня утромъ. Когда я явился на работу, надзиратель сказалъ мн отъ имени донъ-Пабло, что я не нуженъ. И это посл четырехъ лтъ усердной работы и хорошаго поведенія! Справедливо ли это, донъ-Ферминъ?
Такъ какъ Ферминъ спрашивалъ его взглядомъ о причин отказа ему, рабочій отвтилъ съ возбужденнымъ видомъ:
— Всему виной проклятое ханжесгво! Знаете ли, въ чемъ состояло мое преступленіе?… Я не отдалъ бумажку, полученную мною въ субботу, при уплат заработанныхъ денегъ.
И какъ будто Монтенегро не зналъ обычаевъ, бывшихъ въ ходу въ торговой фирм Дюпона, добрый человкъ подробно изложилъ Фермину все случившееся съ нимъ. Въ субботу, когда имъ выдавали заработанныя деньги, надзиратель раздавалъ всмъ по бумаженк: это было приглашеніе явиться на слдующій день, въ воскресенье, къ обдн, на которой присутствовалъ Дюпонъ со всей своей семьей. При вход въ церковь у каждаго рабочаго отбиралась его бумаженка, — а она была именной. Такимъ образомъ узнавали, кто изъ нихъ былъ и кто не былъ у обдни.
— А
Къ тому же онъ воленъ располагать воскресеньемъ по своему усмотрнію. Хозяинъ платитъ ему за его работу, онъ работаетъ на него, но никто не иметъ права посягать на принадлежащій ему день отдыха.
— Справедливо ли это, донъ-Ферминъ? Оттого что я не разыгрываю комедій, какъ вс эти… доносчики и ябедники, которые бгуть къ обдн, заказанной дономъ-Пабло и его семьей, меня вышвыривають на улицу… Признайтесь откровенно и по правд: работаешь какъ волъ, а на тебя плюють, не такъ ли, кабальеросы?
И онъ обратился съ этимъ вопросомъ въ толп «своихъ друзей», рабочихъ, слушавшихъ его на нкоторомъ разстояніи и осыпавшихъ проклятіями Дюпона.
Ферминъ зашагалъ съ нкоторою поспшностью. Инстинктъ самооохраненія подсказывалъ ему, что для него опасно оставатъся дольше среди людей, ненавидвшихъ еро принципала.
И пока онъ направлялся въ контору, гд его ждали съ отчетомъ, онъ думалъ о вспыльчивомъ характер Дюпона и о ханжеств, ожесточавшемъ ему сердце.
«А въ сущности вдь онъ не дурной человкъ», сказалъ онъ про себя.
Да, не дурной… Ферминъ вспомнилъ капризную и порывистую щедрость, съ которою онъ по временамъ помогалъ людямъ, впавшимъ въ нужду. Но взамнъ денегъ онъ требовалъ полнаго подчиненія своей вол и своимъ желаніямъ, а его религіозность или, врне, ханжество его коренилось въ безконечной благодарности, которую онъ чувствовалъ къ Провиднію за то, что оно посылало успхъ дламъ торговой фирмы и служило опорой общественнаго строя.
Когда донъ-Пабло Дюпонъ со своимъ семействомъ здилъ на денекъ въ знаменитый свой виноградникъ въ Марчамал, одно изъ развлеченій его въ деревн состояло въ томъ, что онъ заставлялъ сеньора Фермина, стараго приказчика, появлятъся передъ монахами іезуитскаго или доминиканскаго ордена, безъ присутствія крторыхъ не обходилась ни одна изъ его поздокъ.
