-- Да чистыми деньгами, сколько помню, я у него ни разу не бралъ. Къ нему въ руки попало одно заемное письмо, данное мною портному, которой потомъ обанкрутился. Онъ возобновлялъ его каждой срокъ, вотъ оно и разрослось у него въ цѣлую кучу заемныхъ писемъ. Разъ, кажется, я занималъ у него фунтовъ двадцать, вотъ и все.
-- И онъ обѣщается дать вамъ денегъ теперь? Вы, конечно, сказали ему, на что онѣ вамъ понадобилась?
-- Я не назвалъ ея по имени, но намекнулъ ему, что собираюсь бѣжать съ одной дамой, у которой много презрѣннаго металла. Я просилъ у него двѣсти пятьдесятъ фунтовъ. Онъ даетъ мнѣ сто пятьдесятъ подъ заемное письмо въ пятьсотъ фунтовъ, срокомъ въ два мѣсяца и за вашимъ поручительствомъ.
-- За моимъ поручительствомъ! Вотъ такъ разодолжили вы меня оба!
-- Само собою разумѣется, я не въ состояніи буду заплатить въ срокъ.
-- Думается мнѣ, что такъ, проговорилъ Вавазоръ.
-- Но онъ васъ черезъ два мѣсяца не станетъ тѣснить, а подождетъ и годъ и больше. Вы конечно не забыли, что когда я прежде бралъ у васъ деньги, я отдавалъ ихъ исправно.
-- Это правда. Въ этомъ отношеніи вы были со мной не въ примѣръ любезнѣе, чѣмъ съ другими.
-- И вы увидите, что въ настоящемъ случаѣ я постараюсь не посадить васъ въ петлю. Если меня ожидаетъ неудача, мнѣ все равно, одинъ конецъ, а послѣ моей смерти мои родные заплатятъ за меня долги.
Разговоръ кончился тѣмъ, что Джоржъ Вавазоръ обѣщался сдѣлать то, о чемъ его просили. Онъ зналъ, что ручается своимъ именемъ за человѣка, разорившагося въ пухъ и отдаетъ себя въ руки другого человѣка, котораго никакія нравственныя соображенія не остановятъ въ дѣлѣ собственной выгоды. Онъ зналъ, что подвергаетъ себя большимъ непріятностямъ, и, по всемъ вѣроятіямъ, убыткамъ, которые будутъ для него очень чувствительны. Но поступокъ подобнаго рода входилъ въ циклъ признаваемыхъ имъ обязанностей. Онъ и самъ могъ нуждаться въ подобнаго рода помощи; и не разъ ему дѣйствительно случалось обращаться за нею къ другимъ и тѣ не отказывались его выручать. Поступокъ этотъ былъ опрометчивъ, но и всѣ его поступки были таковы. Онъ вполнѣ согласовался съ цѣлымъ складомъ его жизни.
-- Я зналъ, что вы меня попріятельски выручите, проговорилъ Борго, вставая съ своего мѣста. Можетъ статься, кривая меня и вывезетъ на этотъ разъ; быть можетъ, часть ея состоянія отойдетъ вмѣстѣ съ нею, а тогда вы ничемъ не рискуете.
-- Дай богъ, чтобъ такъ было. Но слушайте, Борго, вы не давайте ему векселя въ руки, пока не получите денегъ.
-- На счетъ этого не безпокойтесь. Мнѣ-ли незнать всѣ ихъ продѣлки. Проклятый старый разбойникъ! Ей богу же, я считаю его хуже себя самого. И отпивъ еще глотокъ водки съ водою, онъ вышелъ изъ комнаты.
Въ ту пору онъ жилъ въ домѣ одного изъ своихъ родственниковъ. Дяди, тетки и всѣ близкіе ему по крови выказывали въ отношеніи его непостижимое долготерпѣніе, непостижимое тѣмъ болѣе, что самъ онъ никогда не любилъ ихъ и вовсе не считалъ нужнымъ скрывать это. Отецъ его, съ которымъ онъ въ продолженіи многихъ лѣтъ былъ въ открытой ссорѣ, давно умеръ; у него были сестры, мужья которыхъ продолжали принимать его въ домѣ, позволили ему ѣздить на своихъ лошадяхъ и давали ему возможность удовлетворять всѣмъ прихотямъ, отказывая ему только въ наличныхъ деньгахъ. Только въ крайнихъ случаяхъ платили они за него долги, отводя такимъ образомъ слишкомъ уже близко подступавшую бѣду. Такъ перебивался Борго. Никто уже и не думалъ читать ему нравоученія. Всѣ знали, что это только потеря словъ и напрасный трудъ. Родные никакъ не могли разлюбить его, за то-ли, что онъ былъ такъ прекрасенъ и такъ мало тщеславился своей красотою; за то-ли, что при всемъ своемъ безпутствѣ, онъ сохранялъ какое-то добродушіе, которое невольно влекло къ нему окружающихъ. Онъ былъ кротокъ и ласковъ съ дѣтьми и рыцарски любезенъ съ своими кузинами. Всѣ знали, что, какъ человѣкъ, онъ никуда негодится и все же любили его. Быть можетъ, главная тайна его обаянья лежала въ томъ, что самъ онъ видимо очень мало о себѣ думалъ.
Но на этотъ разъ, направляясь во мракѣ домой, онъ много передумалъ о своей собственной личности. Каждый человѣкъ какъ бы ни былъ опрометчивъ его внѣшній образъ жизни, служитъ самому себѣ центромъ, вокругъ котораго вращается для него остальный міръ. Все, что называется знаніемъ, любовью, заботливостью о благѣ другихъ, сводится на его личныя представленія объ окружающихъ предметахъ, на его личную способность отзываться на чужія потребности и дѣлать оцѣнку чужимъ достоинствамъ.
