Мысли и воспоминания Петра, что застыл у входной двери, прервал голос, громко объявивший: «Краковяк!» Музыка напомнила гопса-польку, и на середину зала вышло две пары. Всеобщее внимание привлекла большеглазая темноволосая шатенка с короткой стрижкой волнистых волос. Прямое, до колен, кирпичного цвета платье с поясом на бёдрах подчёркивало тонкую, ладно скроенную фигуру. Её чёрные туфельки взлетали, как взлетал, едва коснувшись земли, птичий пух во дворе Петра. Танец пуха прерывала сила дождя, после чего отяжелевший от воды и грязи пух подолгу лежал, бывало, во дворе, где постепенно втаптывался в грязь.
Пётр не выдержал, подошёл к лузгавшим:
– Кто это?
– Новая учительша. Из Энгельса. Малышню учит. Сёдни до ей гости понаехали. Вишь – танцуют.
Городская одежда танцующих резко отличалась от одежды местных, для которых короткие юбки были предметом анекдотов. Атрибутом женской красоты была на селе не стрижка, а коса – и чем толще, тем красивей. Мужской голос периодически выкрикивал незнакомые слова: «Падеспанец!» «Падеграс!» После слова «Вальс!» количество пар прибавилось. Большеглазая, с пышной стрижкой, была из другого мира – чуждого, но очень притягательного. Чувствуя всеобщее внимание, она выхватила в окружении лузгавшей, плюющейся шпаны аккуратного, высокого, статного парня и улыбнулась ему.
Пётр ушёл, не дождавшись конца вечера. Дома ждала его Маргарет. Ей не терпелось узнать, «какой-такой вечер» могли устроить «антихристы» и пригляделась ли сыну какая девка. Пётр признался, что его внимание привлекла новая, симпатичная «учительша», но как её зовут, не узнал.
И предприимчивая Маргарет втихомолку затеяла разведку – в центре, где недалеко от магазина находилось кирпичное здание новой школы, останавливала малышей и как бы между прочим интересовалась, есть ли в школе новые учителя, либо спрашивала в лоб: «Скажи-к, милок, как звать нову учительшу?» И вскоре узнала, что зовут её Ида Филипповна, – учителей называли по имени-отчеству, как было принято у русских. Девушка оказалась прехорошенькой. Выбор сына Маргарет одобрила: «Губа Петруши – не дура, однакоть», но главным было не это, а какая она хозяйка. Оказалось, хозяйка она никакая – обедала в столовой, жила в доме учителей и в свободное время занималась шитьём, потому и одевалась модно.
Полуденный зной начала июня искал прохлады, и возвращавшийся с мельницы Пётр свернул к реке – освежиться. На берегу Карамана было людно. Голоса детей и взрослых звучали птичьим гомоном, прогретая солнцем вода ласкала тело. Пётр остановился, выбирая место.
– О! И вы!? – услышал он звонкий девичий голос. – Тоже купаться? Ну да, жара…
Соблазнительно красивая, в откровенном купальнике, Ида сидела на песчаном берегу в кругу местных девушек, что купались в рубашках. Заметив, как от смущения застыла на ремне рука Петра, поднялась и вошла в воду.
– Да вы раздевайтесь!
Пётр сложил одежду в тени густой лозы, в семейных трусах отплыл от места, где купались женщины, нащупал дно и, повернувшись спиной, начал мыться. Собирался было уже выйти, как подплыла она.
– А почему вы в клуб не приходите?
– Я не танцую.
– Хотите – научу. Познакомимся? Я Ида. Давайте на «ты». А вас… тебя как зовут?
– Пётр.
– Хорошее имя. А где работаете?
– На мельнице.
– Вы… ты мариентальский?
– Да.
– Красивое село – большое. Вы… домой?
– Домой.
– Не хочешь меня проводить? Я в школьном доме живу. От неожиданности он застыл и после долгого молчания спросил:
– А это… удобно?
– А почему нет?
– Девушкам не принято давать повод для сплетен – к себе не приглашают.
– По-новому надо жить! – засмеялась она. – Ну, тогда давайте на виду у всех прогуляемся.
Это был вызов, и Пётр его принял. Они медленно шли по центральной улице, и вскоре он заметил, что за ними наблюдают в окнах и через деревянные штакетники заборов. Одиночные прохожие останавливались и долго смотрели вслед.
Какое-то время шли молча.
– Хотите… хочешь чаю? – спросила она. – С мятой. У меня примус есть. Здесь недалеко.
– Да я что – не знаю, где школа?
– Ну, так – зайдём?
И он зашёл. В сенях стояло три стола, на каждом на двух кирпичах стоял «очаг» – примус. Жилая комната Иды была небольшой. В одном углу односпальная железная кровать, в другом квадратный столик, на нём ручная швейная машинка «Зингер», возле – три венгерских стула. Недалеко от столика красовался платяной шкаф, что вытеснял привычные сундуки крестьянского быта.
Несмотря на настольную швейную машинку, для чаепития оставалось место, и вскоре на столе появилось печенье, два гранёных стакана и два блюдца. Чай на примусе вскипел быстро. Ида легко находила темы для разговора. Рассказала о себе: в Энгельсе живут брат и родители, без согласия которых вступила в комсомол. И, так как их возмутил её своевольный поступок, она после педучилища попросилась подальше от родительской опеки.
