– Не жирно, – отвернулась она, чтобы скрыть улыбку. Когда назавтра во дворе Германов молча выгрузили два мешка неизвестно с чем, показавшаяся в дверях летней кухни Маргарет потеряла дар речи. Позвать Иоганна, что был занят заточкой тяпок, у неё не хватило духу. Опомнилась, когда телега выезжала уже со двора. «Иоганн, Иоганн!» – позвала, наконец, она, но когда Иоганн явился, телега уже скрылась.
– Эт откуда? – кивнул он на мешки.
– Ня знаю. Помоги подняться, – попросила Маргарет, от страха опустившаяся было на крылечко.
Ощупав содержимое, Иоганн определил: «Зерно и мука. Мож, вярнули малость того, шо вынясли тогда».
– А ежли деньги затребуют? Хто зна, шо у их на уме?
– Подождём Петра с Идой.
С их приходом выяснилось таинственное появление мешков. Глубокой осенью, после белых мух, отоваривали в колхозе трудодни. Петру выдали полцентнера пшеницы; «активную комсомолку за работу среди молодёжи» поощрили 20-ю килограммами и 20 кг выдали на Ами— старшую сестру Петра. Семье Германнов из шести человек этого на год было мало. Страх голода 20-ых был ещё жив, и теперь снова всё указывало на приближавшийся голод.
Авторитет невестки в семье и в селе был высок, но Ида тосковала по другой жизни. Она устала от малограмотного председателя, от безграмотной молодёжи, от клише – «кулаки». Ей, знавшей литературный немецкий и почти без акцента владевшей русским, хотелось в город, в знакомую с детства среду. Пётр же, нахлебавшись «городской жизни» в ранней юности, в город не хотел, прожить в нём семьёй не считал возможным.
Год семейной жизни раскрыл Иде устои семьи Герман-нов. Властная с виду свекровь оказалась душевной и отважной – в трудное время умела всех обогреть и ободрить. За вязанием либо вышиванием она, бывало, тихо затягивала вечерами песни, и тогда мягкий по натуре свёкор начинал улыбаться и глядеть на жену, будто видел её впервые. Он подключался, их голоса слаженно сливались, однако песня обретала силу, когда к родителям присоединялись голоса Берты, Ами и Петра, у которого оказался лирический баритон.
Семья жила в относительном достатке ещё и благодаря зарплате Иды, что мечтала о своём с Петром угле. Чем больше мечтала, тем мечта становилась назойливей. Вот и сегодня, обнимая и целуя в постели Петра, она горячо шептала:
– В городе к моей зарплате прибавится твоя, мы без ущерба для себя сможем помогать родителям. Ежемесячно будем отсылать им часть, тебя «подкулачником» перестанут обзывать… а, Петь?
– Ну, не лежит у меня сердце до города. Не знаю, куда мне там приткнуться. Реальность и мечты совпадают не всегда.
– Найти работу в городе проще. По радио каждый день передают о комсомольской стройке металлургического комбината в Магнитогорске. Может, рванём туда – а?
– Я оттуда бежал, а ты опять – на край света.
– Сибирь – не край света.
– Хуже. В Сибири преступники, холод и гнус. А если дети родятся, гнусом кормить их будем?
– Ну, не обязательно в Магнитогорск, – соглашалась она. – В прошлом году было закончено строительство Беломоро-Балтийского канала им. Сталина, там тоже требуются руки. Я устроюсь учительницей, ты – на флот.
В словах Иды была своя правда. Рисуя радужные узоры, эта правда бороздила душу Петра.
– Беломоро-Балтийский канал на севере, что ли? – нарушил он молчание.
– Ну да. Соединяет Балтийское море и Север.
– Поищи что поближе да потеплее, а то всё Север да Сибирь. Беломорканал и металлургический комбинат нужны не нам с тобой, а стране, для которой мы все рабы. На наших костях строят каналы и комбинаты, колхозы и совхозы, у нас отнимают хлеб, здоровье, жизнь.
– Петь, ты что-о? Говорил это ещё где?
– А что – разве не так?
– Может, и так. Но говорить об этом вслух— подставлять себя под расстрел…
– Ты ж не пойдёшь докладывать?!
– Я-то не пойду, но другие – не я.
– Ладно, давай спать.
Она быстро уснула – он всё думал. Слушая по радио хвалебные передачи о Магнитке и читая о ней в немецкой газете, Пётр был уверен, что всё это «туфта», что живётся там, как и жилось, что зарплата рабочего самое большее 100–120 рублей в месяц – не та, на которую можно безбедно жить. В колхозе он беден, но есть огород, который может спасти в неурожай, да и воздух села не сравним с грязным Кузбассом. «Если ехать, то в Прибалтику, Саратов, Москву, но… нет там никого, кто бы на первых порах помог зацепиться».
1932 год. В Мариентале, как и во всём Поволжье, голод. Пётр давно не ходит на мельницу: молоть нечего. В классе Иды осталось всего четыре ученика. Семья Германнов держится на скудных запасах погреба. Однажды после ужина – чая с корнем солодки и одной картофелины в мундире на каждого – Ида не выдержала, молча поднялась и начала складывать чемодан.
– Idchen, was machst du? Was hast du ausgedacht? Идочка, что ты делаешь? Что удумала? – удивилась Маргарет.
– Не хочу больше вас объедать.
Все в шоке следили за неторопливыми действиями невестки.
– Idchen, мы полюбили тебя. Отъездом ты добьёшь нас.
– Без вас мне тоже будет плохо. Особенно без Пети, но он не хочет уезжать. Может, в городе устроюсь. Посчастливится – начну деньги высылать.
