– Одну я тебя не отпущу! – рывком поднялся Пётр. – Мам, пап, мы уйдём вместе, врозь нам не жить.
Сёстры заплакали, бросились к ним, обнялись.
– Ступайте. Вдвоём лехче, – перекрестил их Иоганн. – А мы… как-нить продержимси. Из маминого сундука тряпку выну, в Энгельс на базар двину. Мош, шо-нить наменяю.
Сборы были недолгими. Маргарет просила переночевать и отправиться в путь утром, но молодые ушли в ночь – в неизвестность. Уже в дороге решили добраться до Энгельса, родителям Иды, выспаться и уехать на знакомый Петру Магнитогорский металлургический комбинат.
В полночь забрались в стог сена, выспались. На восходе солнца отправились дальше. Грунтовая дорога в выгоревшей степи дрожала безмолвными волнами миражей. У дорог, бывало, раньше шныряли суслики – сейчас было безжизненно и пустынно. Томились от жажды. В одной из деревень напились у журавлиного колодца. Хозяйка отыскала бутылку – дала им в дорогу воды.
На вторые сутки пешего пути добрались в сумерках до Энгельса. Семья известного бухгалтера жила в благоустроенной трёхкомнатной квартире на втором этаже и, похоже, в достатке – сын учился в Саратове. Приезд дочери, да ещё с мужем, оказался для Эвальда и Эммы сюрпризом.
– Jesus Mary! Какая неожиданность! Вы откуда? Что случилось? Голодные, наверное? – суетилась Эмма, приглядываясь к измученному виду дочери. – Идите в ванную, примите душ. А тебя, Пётр, я узнала по письму. Идочка тебя таким и описала. Вы что такие худые?
– Потом, мама.
– Пусть приведут себя в порядок, – подключился неразговорчивый Эвальд.
– Господи, как я рада! Какое счастье, какое счастье! – говорливая Эмма разогрела куриный суп с лапшой, поставила на стол глиняный кувшин с молоком, нарезала серого хлеба.
– Давно такой еды не ели, – потянулся Пётр к хлебу.
– Думали, в деревне легче. Мы, слава Богу, не голодаем. На базаре всё дорого, – вздохнул Эвальд. – Экономим. Саша учится, помогать надо.
– Как он? – спросила после недолгого молчания Ида.
– Да, вроде, хорошо.
– Какие у вас планы? – и Эмма, приготовясь слушать, скрестила на столе руки, излучая счастье и радость.
– Спасибо, мама, наелись. Вку-усно! Но… нам бы выспаться, нет сил говорить.
– Конечно, конечно, – тут же согласилась Эмма, – поговорим завтра, как с работы придём. А сейчас – спокойной ночи.
Ида зашла в детскую. От воспоминаний о беззаботном детстве, в котором когда-то пребывала, под ложечкой засосало. От контраста между настоящим и прошлым заплакала, но объяснить вразумительно своё состояние не могла.
– Я тебя понимаю, – обнял её Пётр.
– Я вдруг поняла, почему ты не хотел уезжать. Каждый предмет, каждый угол, каждая царапинка на стене знакомы и дороги. В детстве кажутся вечными и родители, и дом, не думается, что можем это потерять. И, лишь повзрослев, начинаем вдруг понимать, что не вернуть беззаботного восприятия времени, когда все кажутся добрыми. С грустью осознаём, что наша жизнь стала короче, что потеряли частицу себя. Всё уходит… Это непередаваемо.
Они проснулись от яркого, бьющего в глаза солнца. Родителей не было. На столе лежала записка: «Тушёная картошка в старом пальто на кушетке, молоко на балконе. Сварите кофе, если хотите». Казалось, такими свободными и счастливыми они никогда ещё не были. Впервые предоставленные самим себе, они весь день предавались любви.
После ужина с родителями беседа за столом переключилась на планы о будущем. Эмма уговаривала остаться, но практичный Эвальд не мог придумать, куда бы пристроить Петра. Рассуждая, как и чем помочь зятю, поддержал его решение уехать:
– Кто его знает, как там, на Магнитке. По радио много говорят, в газетах много пишут. Надо бы разведать… Деньги на первое время найдём вам. Будет голодно – вернётесь. С голоду помереть не дадим. Встанете на ноги – все равно возвращайтесь.
– Спасибо, пап. Прости, что не слушалась, уехала, – обняла его Ида.
– Может, это и к лучшему – жизнь узнала раньше.
У родителей Иды пробыли молодые неделю – отъелись, отоспались. На дорогу Эмма наложила им отварную курицу «на первые дни», варёные яйца, кусок солёного сала, картошку в мундире, масла, печенья и три буханки хлеба.
В купированном вагоне было относительно чисто и комфортно. В сравнении с первой половиной двадцатых, когда Пётр проделал тот же путь, стало меньше мешочников. Кипяток из титана можно было брать в любое время дня и ночи. На стакан заваренного чая раскошеливались единицы: три копейки для большинства были большими деньгами. Ида заваривала чай из маминых трав. Запах распространялся по вагону, так что проводник предложил им однажды обменять щепотку травы на четыре стакана чёрного чая. Часто, обнявшись в узком проходе, стояли они подолгу у окна – любовались просторами башкирских холмов.
В Магнитогорск прибыли ранним утром. С двумя чемоданами стояли они у вокзала, не зная, куда податься. Пётр размышлял, как добраться до отдела кадров комбината – автобусы, он помнил, не ходили. Ида разглядывала окрестность и принюхивалась, задрав голову, будто наверху висела какая-то разгадка.
