– Знаете, – устало вздохнув, поднялся Пётр, – это разговор ни о чём. Работайте с детьми – они, как воск, а я такой, какой есть, уже не переделать. Устал, хочу отдохнуть.
– Да-да, можете быть свободны. Но подумайте о нашем разговоре.
Пётр вышел, прочёл на двери «Агаков Р. М. Первый секретарь». О разговоре рассказывать Иде не стал, но неоднократно перекручивал его в голове. Тема «шпионов» и «вредителей» не исчезала ни из радиопередач, ни со страниц газет. Люди исчезали неожиданно и навсегда – никто не понимал, куда и почему.
Задумав в один из выходных приготовить тушёный картофель, Ида наполнила чугунок и опустилась рядом с мужем, что сидел на небольшой скамейке перед грубкой[8] и задумчиво кочегарил, сосредоточенно вороша угли.
– Петя, ты не слышишь меня. У тебя неприятности? Тебя что-то мучает? Признайся, откройся, милый, – улыбнулась она.
Он изучающе, словно давно не видел, прошёлся по её лицу, встал, поднял на руки и направился к постели.
– Нет-нет, не сейчас. Поставь чугунок на огонь.
Молча поставив чугунок, он начал её целовать, словно в этих ласках хотел забыться и отвлечься.
– Петя, – счастливая, приложила она руку к его губам, – я беременна.
– Что-о?! У нас будет ребёнок? – застыл он.
– В августе, по моим подсчётам.
– Милая, как я люблю тебя! Сын! У нас будет сын!
– Ты хочешь сына?
– Да.
– А если будет девочка?
– Пусть девочка. Красотой на тебя. Но, если честно, я мальчика хочу. А – все равно! Главное, ребёночек. Нам теперь дважды надо быть осторожными: в стране творится что-то… – начал он, не выдержав тяжести в душе. – Меня в партком вызывали. Знаешь, они даже знают, какие мы песни пели в новый год.
– Что-о? Песни? Они были криминальными?
– Вот-вот. И я о том же. Всё «шпионов» и «вредителей» выискивают. Не откровенничай ни с кем. Всякие есть: в глаза добрые, а за глаза – камень за пазухой. И вынуть камень могут в любую минуту. «Доброжелатели» нашёптывают… Таких, если к стенке прижать, кого хошь оговорят.
– Петь, может, в тебе обида сидит, что дед стал жертвой раскулачивания…
– Может, и сидит. Но!.. продотрядовцы – всего лишь холуи. А холуи были, есть и будут. Во все времена. У них мозг на длину мочки. От её начала до места, где мочка заканчивается. У многих и мочки нет. Только действуют холуи не сами по себе. Они волю выполняют. Господина… Так что будь осторожна.
– Ну, ты даёшь… – засмеялась она, – про мочку. Слушай, твоя тётя Эмма была комсомолка, теперь – коммунистка. Почему она за отца и брата не встала? Они, допустим, по-русски плохо говорят, а она ж грамотная.
– Она и начала возмущаться. Первого председателя, которого прислали создавать колхоз, потому и убрали. Думаю, письма тёти помогли – деда и отца оставили в покое, в доме.
– А где она сейчас?
– В Москве. Я давно её не видел. Когда был в Магнитогорске, она в Мариенталь приезжала с мужем-австрияком, тоже коммунистом. По рассказам отца, умным и красивым. Разговаривал не на диалекте, как мы, а на литературном немецком. Русский тоже знает, приехал в СССР по линии Коминтерна, Третьего Интернационала. Сын у них – Володя.
– Передовая у тебя тётя! А почему отец не такой?
– Отец был старшим – в другое время вырос. А она, младшая, попала под революционные идеи. Не хотела крестьянствовать, всё в город рвалась. Окончила университет. Деду надо было помогать на земле. Старшие остались, а тётя Эмма уехала. Потом грянула первая мировая… Революция… Гражданская… Анархия… Теперь вот— всё «шпионы и вредители» кругом… Всё ищут…
– Петь, куда бы уехать, где нет шпиономании?..
– А где её нет? У тебя что – проблемы на работе?
– Да нет. С Александром Петровичем всё хорошо. Как-то спросил, как нам живётся. Признался, что в горкоме партии требуют освободить «комнату для гостей». Я испугалась: «А нам куда?» Он успокоил: «Не волнуйтесь. Пока я жив, выселения не допущу».
– Хороший он человек, дай Бог ему здоровья.
– Ну да.
Однажды после ночной смены Пётр вынул из почтового ящика письмо.
«Дорогой наш сын Петер и наша невестка Ида! Рады были получить от вас весточку. Рады, шо устроились, нашли работу, получили жильё. Как там у вас – голодно нет ли?
У нас вскорести, как вы уехали, под метёлку вывезли из калхозных амбаров всё семенно зерно, апосля пошли по дворам, как в 20-х, в продразвёрстку. Народ поначалу пел: "Рожь, пшаницу отправили за границу, а цыганку-лябяду – калхозникам на яду". Но вскорести голод начал косить людей – петь перестали. Вечерами два возчика заглядывали в дома: "Помер хто али нет?" Коли молчали – выносили мёртвых и увозили в общу яму. Люди пухли. Недалёко от нас вымерла вся деревня. Народ бяжал, куды глаза глядят. Спасались, как в войну. У ка-го силы были, побирались, искали хлебные края. У каго сил не было – помирали. Мы выжили с огороду – кажну картофелину шшытали. Кажный день была у нас похлёбка из двух картофелин и разной травы. Пили кипяток. Отошшали – кожа да кости. От голода помер прецедатель Думкопф, а Сталин по радио всё врал, шо калхозники забыли о голоде. В Бальцере ели мёртвых. Бог вас миловал, уехали в срок.
