К концу 33-го начали выдавать паёк— 1 кг пшаницы. Мать в похлёбку стала бросать по две ложки зерна. И мы начали набирать в теле. Весной 34-го привязли пшаницу. Калхоз засеялси. Уражай не так, шоб очень, но ежли в калхозных амбарах и по домам не начнут выскребать всё под метёлку, голода не буде.
Мама Маргарет, Берта и Ами шлют приветы и жалают здаровья. И да хранит вас Бог. Ваш отец Иоганн Германн. Писала Ами».
От тоски по дому защемило… Пётр прикрыл лицо, облокотив руку на стол.
– Петя, что с тобой? Ты побледнел.
– Ида, я лягу. Что-то мне нехорошо – то ль от письма, то ль от недосыпа.
Пётр выматывался на работе, домой приходил варёный. Уснул он быстро. Ответ при свете ночной лампы писала в тишине Ида, скрыв, что ждёт ребёнка. Она легко сходилась с людьми, претензий по работе никто ей не предъявлял, однако суровый климат Сибири переносила с трудом. Мучения доставляли морозы: валенок не было, а в сапогах мёрзли ноги. Весной, летом и осенью предметом первой необходимости были резиновые сапоги. Три четверти года она страдала от топкой под ногами жижи.
Условия жизни на Магнитке Пётр хорошо знал по прежним годам, но, юный, он жил тогда одним днём – сегодня сравнивал, анализировал… На комбинате преобладала молчаливая и дешёвая рабочая сила: раскулаченные, политзаключённые, малограмотные и совсем безграмотные. Этот забитый сброд легко было держать в ежовых рукавицах, им легко было управлять, ему и платили меньше. Работали по двенадцать часов под открытым небом, но денег порой хватало лишь на кусок хлеба. Хорошо, если в переполненном бараке отыскивалось место для сна – для любви не оставалось ни сил, ни времени. Бывало, работа за день оплачивалась по «документу» 17-летнего паренька с трёхклассным образованием, что составлял чернилами из сажи на обрывке газеты список сварщиков и выполненную ими работу. Жаловаться на условия труда было бесполезно.
Условиями труда была довольна номенклатура. Малограмотного начальника производства Чертопрыскина устраивала роль наблюдателя-контролёра и зарплата 500 руб в месяц, хотя и писал он с ошибками, и не знал, где Берлин, а про Париж и Барселону знал лишь, что «они ещё дальше». Чертопрыскин понимал, что уложиться в срок с заданием из Москвы нереально, но уложиться надо было, иначе шкуру снимут. Он требовал от рабочих дисциплины, призывал к энтузиазму, но помогало это не всегда. И, если по причине холода, недостатка инструментария либо его поломки уложиться в срок не удавалось, он начинал искать политические причины, ибо усвоил: можно выучить пару умных мыслей и при случае ими щеголять, что и делал, – цитировал Маркса-Ленина-Сталина, ссылался на шпионов-оппортунистов, что озабочены собой и думают, как бы навредить индустриализации «любимой Советской страны, самой передовой страны в мире». Демагогия спасала его от ответственности, но подобной демагогией он подводил под расстрел тех, кто к подобной демагогии прибегать не умел и не хотел.
Квалифицированных рабочих первого и второго разрядов на комбинате было мало. У неквалифицированного большинства был пятый разряд, и работать на прокатном стане они не умели. Этим рабочим приходилось активно осваивать новую технику, агрегаты, печи. В процессе нарабатывания опыта рабочие низкой квалификации делали много брака и их в воспитательных целях подвергали товарическому суду. От того, как вёл себя подсудимый, зависела его судьба – могли «пошпынять», но могли и обвинить в контрреволюционной деятельности либо саботаже, что грозило уже расстрельной 58 статьёй и клеймом «враг народа».
На один из таких судов был приглашён Пётр. Весь суд просидел он молчаливым наблюдателем, чем вызвал недовольство «бдительных» соседей», что сидели рядом, – на него подозрительно начали оглядываться: атмосфера шпиономании и страха делали своё дело. Подсудимый мальчик 17–18 лет молчал, но под конец не выдержал и сказал в свою защиту несколько слов.
– Как делать план, если прокатный стан ни разу не ремонтировался? Отдуваюсь один. А где слесарь-ремонтник прокатного оборудования? Он что – ни при чём?..
«Молодец», – мысленно одобрил его Пётр. Но!., в зале сделалось тихо. Жутко тихо. В этой жуткости, что холодным потом покрыла спины, поднялся товарищ «опер». Свою шарманку он довёл до того, что все сжались, втянули плечи и перестали дышать. Казалось, в пустом зале эхом звучал лишь голос репетирующего оратора. Закончил «товарищ» предложением признать подсудимого виновным, за недельный простой не выдавать зарплату, проверить личное дело – может, «завербован иностранной разведкой»!.. Расходились в тишине, будто это была амёбная, индифферентная масса.
В мае 1935 г. Первый секретарь Агаков Р. М. после ночной смены вновь вызвал Петра. От усталости слипались глаза, но игнорировать вызов было опасно.
– А-а, тов. Герман!.. Проходите, садитесь, – и после приветствия тотчас приступил к «делу». – Ну что, тов. Герман, не надумали стать членом ВЛКСМ?
– Нет, не надумал.
