– Когда всё устаканится и мы устроимся на работу, напишем письмо, объяснимся и попросим выслать книжки. Или напишем Михаилу, он всё сделает.
– А вещи, Петя? Они же не войдут в чемоданы!
Пётр обнял её, поцеловал.
– Какие у нас с тобой, милая, вещи – примус да настольная лампа?
– Два ведра, кое-какая посуда.
– В вёдра сложим еду на дорогу, тарелки-ложки-вилки сложим на дно коляски – сверху одеяла. Ребёнку будет тепло, нам катить легче. Главное – упаковать примус и настольную лампу. В общем, начнём собираться – впереди у нас 15 дней. Успеем. Первым делом купим билеты в Энгельс. Завтра после ночной смены сразу же отправлюсь на вокзал, а ты укладывайся. Надо, наверное, сшить мешок. Наймём такси и попросим таксиста донести до вагона вещи.
– Есть укладываться, дорогой мой половин! – козырнула Ида.
Когда впервые прозвучало это обращение, Пётр впал в ступор, но после наигранного возмущения: «Моя дорогая половинка» можно, а «Мой дорогой половин» нельзя? – рассмеялся и поцеловал её. И теперь всякий раз после этих слов они целовались.
15 дней пролетели без потрясений, но, силой воли приказывая себе гнать мысли о слежке и подозрительности, Пётр начал замечать «шпионские» взгляды. 30 декабря, получая у кассы отпускные и зарплату, понял, что с него снова вычли за «брак». Прежде, бывало, он возмущался, в этот раз молча расписался в двух ведомостях и поспешил домой.
Горячая вода ждала. Он вымылся, Ида выстирала бельё и повесила сушиться над плитой. Оно высохло к четырём утра – времени, когда было заказано такси. Это была бессонная ночь. К пяти утра всё уложили, бросили в почтовый ящик завхоза ключи и записку «Мы уехали в отпуск», и шофёр отвёз их к поезду. В Уфе отправили родителям Иды телеграмму, что едут домой.
На вокзале Энгельса их встречали Эвальд, отец, и Вальдемар – брат Иды, что приехал на зимние каникулы к родителям. Эмма не могла нарадоваться двухмесячным внуком, что был, пусть и малой частицей, но всё же её продолжением. Поделиться этим чувством она приглашала и мужа.
– Погляди, Эвальд! Краси-ивый, ну, просто ангел! Глазки умные, как у тебя. Головка овальная, как у Петра, а кудри, как у Идочки и меня. Не ребёнок – открытка!
– Мальчик, и в самом деле, прехорошенький, – согласился Вальдемар. – Надолго к нам, в Поволжье?
– В целом Мире нет ничего лучше Поволжья. У вас мы, скорей всего, проездом. Остаться планируем в Мариентале, – ответил Пётр.
– В Мариентале? – удивился Эвальд. – А почему не в Энгельсе? Одна комната – ваша.
– Через год я уйду на пенсию, – подключилась, воркуя с ребёнком, Эмма. – Ида на работу, я с ребёнком рада тетёшкаться. Места для всех хватит. Да, Геличек?
– Старики! Пусть молодые сами решают, – вмешался Вальдемар. – Им отдохнуть надо. Как-никак с дальней дороги. Время для разговоров будет: у меня месяц каникул, у них, думаю, не меньше.
– Спасибо, шуряк, мы, действительно, устали.
Наутро Пётр проснулся от холода, что тянул из открытой форточки. В комнату с наполовину тонированной стеклянной дверью проникал свет из приоткрытой двери кухни, и Петра насторожил горячий шёпот Эйвальда.
– Я уверен – Гофман не виноват. Ничего он не присваивал. Кому-то дорогу перешёл, вот и стал козлом отпущения. Как помочь, ума не приложу. Того и гляди, упекут по 58 статье, «врага народа» пришьют.
– Смотри, как бы самому «врага» не пришили. Скажешь что в его защиту – в сообщники попадёшь, – голос Эммы, не перестававшей месить тесто, был голосом матери, что одновременно и пугает, и предостерегает…
Что ответил Эйвальд, Пётр не расслышал: со словами «говори потише» Эмма прикрыла кухонную дверь. Сделалось темно и тихо. Осторожно, чтобы не потревожить жену, Пётр укрылся, но уснуть не смог. «Значит, и тут неспокойно. Шпиономания, видать, повсюду расцвела, и не скрыться от неё». Раздумывая, где бросить якорь, в Энгельсе или в Мариентале, склонялся к дому родителей: «За, год, что вместе прожили, Ида влилась в семью… Половину дома займём мы, половину родители с девчонками. Там двор, трава, земля…»
Вечером следующего дня, когда родители пришли с работы, семья решала, как быть. Эвальд убеждал, что в тяжёлые времена надо держаться вместе. Вальдемар тут же прицепился к словам «тяжёлые времена»:
– О каких тяжёлых временах ты говоришь?
И Эвальд запнулся: при 19-летнем сыне разговор о надвигавшемся терроре был не безопасен. Юношескому максимализму свойственно защищать то, что слышит по радио, читает в газетах, над молодыми довлеет общественное мнение.
– Понимаешь, сын, «чёрный ворон» увёз многих моих коллег; куда, почему, родственники по сей день не знают. Улетучились, будто их не было… Я уверен – они не виноваты.
– Никогда нельзя быть уверенным на 100 %, – не согласился с отцом Вальдемар.
– Друзья детства, мы были, как браться. Я знал их, как знаю себя. Ты молод и многого не понимаешь.
– Если человек не сделал ничего незаконного, за ним на «чёрном вороне» не приедут.
– Но-о… могут наговорить. Могут нарочно подставить, оклеветать. Могут сделать козлом отпущения. Ты ещё не сталкивался с этим?
