Дискуссия разгорелась о наказании. Доярку, мать двоих малолетних детей, решили предупредить, а с конюха – вычесть за месяц 10 трудодней, чтоб «не повадно было» другим. Недовольный конюх начал, естественно, возмущаться и кричать, что будет жаловаться.
– По второму вопросу скажу кратко, – поднялся снова Пётр. – На полях у нас стоят стога сена и соломы, а на ферму возить их не на чём: нет саней. Сани, вы ж понимаете, нужны не только для подвоза корма, так что – кто возьмётся их сделать?
Поднялось несколько рук— решили, двух мужчин хватит, а как оплатить труд, пусть думает правление. Выходя с Петром на мороз, председатель признался:
– Знаешь, я кое-что понял для себя: собрания должны быть деловыми. Без ненужных призывов, лицемерной демагогии и ложного пафоса. Мне показалось, что каждый проникся чувством ответственности.
– Спасибо – приятно, – пожал ему руку Пётр.
1937 год разродился богатым урожаем. Колхозные амбары были затарены пшеницей, овсом, просом, рожью, в частных дворах слышалось мычание, блеяние, хрюканье.
Летом 1940-го из Энгельса несколько раз приезжали в гости родители Иды. Однажды приехали всей семьёй, чтобы порадоваться со сватами, что Вальдемар защитил диплом. В тот же год Ида родила девочку. Назвали её простым, как им казалось, немецким именем – Голда. Вечерами, когда дети были уложены, огород полит, живность накормлена, семья и гости, не думая о времени, засиживались в палисаднике за разговорами. Недели через две Вальдемар после ужина неожиданно поднялся и, обращаясь к родителям, огорошил всех:
– Старики, я надумал жениться.
Тишину немой сцены нарушила Эмма:
– Стариков интересует – на ком?
– А вы как думаете?
– Не задавай дурацких вопросов.
Вальдемар подошёл к Берте, что сидела рядом с матерью, взял её за руку и вывел к концу стола, где сидели мужчины:
– Вот на ней. Берта, ты выйдешь за меня замуж? Я люблю тебя.
Она опустила голову, прикрыла лицо и, когда его открыла, все заметили блеск и тихое счастье во влажных глазах.
– Да, – улыбаясь и сияя, вытирала она ладошкой глаза.
– Дела-а, – засмеялся Пётр, – ну ты даёшь, шуряк. Прыткий парень. Выходит, будешь мне ещё и зятем. Шурин и зять – двойное родство, ну и ну…
– И чо? Вторый раз сватами станем, – засмеялась Маргарет. – Они ж ня кровныя, церковь таки пары венчаеть.
– И хде они – церкви? Хде? – завозмущался Иоганн. – Нова власть порушила церкви.
– А мы дома, втихую повенчаем. Пригласим Швангера, шо до революции всю жисть у церкви служил. И чтецом был, и запевалой, при всех службах у алтаря стоял.
– А обо мне что скажут? Подумали? У комсомолки брат венчается! Это ж антисоветчина!.. – крикнула Ида.
– Ида, доченька, а мы комсомол приглашать не будем, только своих, родственников, – обняла её Эмма.
– Но регистрироваться всё равно в ЗАГСе.
– Дялов-то… – подключилась Маргарет. – Боженька в етом деле не участвуе. Божье дело – венчать. Венчанью всю жисть будут жить под его крылом. В ЗАГСе документ дадуть. Тольки и всего.
– Надо дом расширять. Как думашь, Петя? – спросил Иоганн. – За нами стане?..
– Как это «дом расширять»? – испугался Вальдемар. – Я Берту с собой возьму, к вам только в гости будем наезжать.
– Правильно, сын, – подключился Эвальд. – У Герман-нов, конечно, простор, земля, хозяйство, но отнимать у нас детей… это уж слишком.
– А бросайтя-ка свой Энгельс да перебирайтясь к нам, у Мариенталь, – засмеялась Маргарет, – к друг друшке кажный день бегать будем.
– Перебираться в колхоз?.. Не-е. Работать за палочки я не согласен. Буду искать работу в Энгельсе.
– Мо-ло-дец! – похвалил его Иоганн. – С едаким мужем Берта не пропаде. Я б за палочки тож ня работал. Хорошо, нас, старикоф, на работу ня гонють.
Свадьбу наметили на Троицу. Ида сшила красивое подвенечное платье с длинной фатой, и старый Швангер повенчал молодых по всем законам католической церкви. Где он прятал церковную утварь, раскрывать не стал – лишь просил не разглашать, что венчал. Вальдемар не спускал рук с тонкой талии Берты, лучистые глаза которой прятались под длинными ресницами, большей частью стыдливо приспущенными. Во второй половине дня молодых увезли в Энгельс. Эмма и Эйвальд, чтобы не мешать уединению молодых, остались у сватов ещё на три дня.
В разгаре уборочной страды 1940-го Пётр крутился, как белка в колесе. В дообеденное время Иоганн однажды заметил, как к дому Германнов направилось два сотрудника НКВД. Чёткий военный шаг чекистов ничего хорошего не предвещал. Маргарет с маленькой Голдой возилась в доме. Иоганн, складывавший на заднем дворе сено, оставил своё занятие и, чтобы внук не испугался, подошёл к раскатывавшему на велосипеде 4-летнему Гелику.
– Где ваш сын? – начал высокий.
– Сын у бригаде, сноха – у школе, дочь – у швейной мастерской. Все работають.
– В бригаде нет сына.
– Ня знаю. Мож, у председателя.
– Надо осмотреть дом, – решил высокий.
– Дяденька, дай фуражку померить, – попросил Гелик молодого.
– Нравится? – водрузил он фуражку на детскую головку.
– Нравится, я тоже буду военный.
– А папа твой военный?
– Не-е, он бригадир.
– Позови его.
– Я не знаю, где его бригада. Она на работе.
