Когда долгий пьяный вечер Коачелла завершился, Хэлл ушла из кемпинга не в гостиницу, а подальше в опустевшую темноту. Кое-где валялись забытые циновки и одеяла, на одно из которых она присела, и напряжение вырвалось из нее беззвучным, но от того не менее горьким рыданием. Встречи на фесте напомнили о потере — ребята стояли у нее перед глазами, а она снова была полутрупом, которому жизнь оставила ясное сознание до последних минут трагедии. Девушка тихо выла, закусив уголок одеяла зубами…
И тут, позади на колени опустился тот, кого она выбрала в качестве обезболивающего. Обхватив Хэлл горячими руками, притянул к своему телу, зарываясь носом в ее волосы. Она не успела испугаться, потому что сразу узнала его аромат — водка, мята, горьковатый парфюм…
— Я ждал, пока ты останешься одна, — словно извиняясь за ее слезы, произнес Алекс.
— И пока я наревусь?
— Угу, — выдохнул он ей в макушку, и, потянул вниз, укладывая головой на свое плечо.
Свободной рукой парень гладил ее затейливо заплетенные волосы, на ощупь исследуя лицо, шею и все, что ниже. Он окружил ее своим большим горячим телом, словно боясь, что она ускользнет.
Хэлл льнула к мужскому теплу, целуя солоноватую пахнущую солнцем кожу, прислушиваясь к тому, как меняются ее ощущения. Ей была приятна его тяжесть — она делала ее живой. А крепкие мужские руки и жадные сухие губы разжигали в ней давно забытый огонь, растапливая болезненный ледяной ком в груди… Как же ей хотелось оттаять! Но все равно было больно.
— Что ты хочешь? — близко-близко от лица сверкнули его глаза и зубы.
— Хочу… чтобы все было легко и просто. Радостно. Хотя бы сегодня.
Парень резко поднялся на колени, сажая ее под собой меж раздвинутых ног.
— Действительно? — сквозь темноту он пытался разглядеть ее глаза.
— Более чем. Цитируя тебя, я «так правильна и уравновешена, что даже тошно», — слегка задыхаясь, выговорила девушка пересохшими губами. — Я никак не могу забыть о прошлом. Мне нужны очень мощные… аргументы. Ты обещал…
Алекс молча нагнулся, и крепко придерживая за затылок, поцеловал ее так, как она и желала — долго, глубоко и немного грубо, заставив почти задохнуться от его языка и объятий. Когда он оторвался от ее губ, у Хэлл уже темнело в глазах, но он видел, что ей все еще мало. И это его это завело.
Парень что-то сказал по-шведски, затем по-английски, называя ее по имени. Хэлл не понимала. Вернее, он видел, что уже не хотела понимать, и вообще — говорить.
— Молчи! Пожалуйста… Просто делай, что обещал!
Она закинула руки ему на плечи и прижалась к груди, в которой гулко и часто билось сильное сердце. Потом потерлась виском о его скулу и щеку, оцарапывая кожу отросшей щетиной и крупно вздрагивая, когда нежные соски касались подвесок и цепочки на мужской груди. Когда исчезла ее одежда, она не помнила. Словно от жажды, губами прижалась к ямочке меж его ключиц и слизнула с мужской кожи соленый пот, снизу вверх пройдясь мягким языком по ходящему ходуном кадыку и подбородку.
— Damn… fucked up… — ошеломленно выдохнул Алекс и зарылся пальцами в ее волосы, безжалостно разрушая прическу.
Серебристые пряди щекотно рассыпались по их плечам и рукам, скрывая лица. Сознание уплывало, и лишь их губы, руки и дыхание ловили друг друга в беспроглядной тьме короткой майской ночи. Все, что он хотел сейчас, наматывая снежные косы на свою ладонь — это просто утонуть в ее плоти, и трахать так, чтобы она стонала под ним от наслаждения мучительно и сладко, напрочь забыв весь остальной мир.
Темнота не давала воли глазам, и Алекс не мог разглядеть ее лица — только какие-то фрагменты: раскрытый задыхающийся рот, распухшие искусанные губы, влажный горячий язык, и тело, повинующееся первобытному инстинкту. Но каждая его часть, что касалась ее кожи, волос или влажных горячих складок, просто кричала о желании проникнуть в эту терра инкогнита, и сладко мучить ее, выпивая до дна.
Хэлл распростерлась под ним, словно распятая — бесстыдная и невинная ведьма Бельтайн. Запрокинутое лицо девушки было залито слезами, меж тем губы улыбались и шептали что-то на непонятном языке. Руками она пыталась удерживать длинные пряди, постоянно норовящие запутаться в его серебряных якорях, скользящих по ее лицу и груди. Алекс отводил ее руки и нетерпении обрывал волоски, причиняя ей боль, и испытывая при этом досаду и удовлетворение одновременно. В какой-то момент у него даже возникло парадоксальное ощущение, будто он ее насилует… Обычно, такое его останавливало, но сейчас лишь подстегнуло его плоть, и его освобожденное от джинсов «достоинство» запульсировало от желания так, что билось о ее лобок. Алекс разозлился — на себя, на девчонку… на то, что начал трезветь…
— Ма-ррри-на!
